Читаем Время говорить полностью

Майка права. Каждый год звучат сирены пожарных машин… Самый травмоопасный еврейский праздник. Но и самый веселый. И легкий. Во многом оттого, что он незадолго до летних каникул. Маленький огрызок мая, первая декада июня – и всё.

– Но, пожалуй, это лучше, чем скорые в Песах, когда кто-то опять объелся, – продолжает Майка.

– Серьезно, что ли?

– Вполне серьезно. Я, когда парамедиком подрабатывала, чего только не видела. В ночь Седера машины скорой всегда начеку. Веселый мы народ, и пожрать любим, ничего не скажешь…

Я и забыла, что Майка дежурила на скорой. Одна из ее многочисленных временных работ…

– А ты? Будешь жечь? – интересуется Майка.

– Буду.

– С друзьями из нового класса?

– Не-а. У меня там особо нет друзей. – (Вру, чтобы не вдаваться.)

– До сих пор?! Это потому, что ты всех сравниваешь с Рони, а с ней – учти – никто не сможет сравниться, с мертвыми конкурировать трудно…

Майка, конечно, сильно изменилась, но многое все еще при ней, прежде всего вопиющая бестактность, которая роднит ее с моим папой, но, если ей сказать об этом, обидится. Правда, в отличие от папы, она не углубляется, перескакивает с темы на тему. Не успеваю вспомнить Лаг ба-Омер трехлетней давности, вдвоем с Рони, в тяжелый для меня период маминой затянувшейся депрессии, а Майка уже спрашивает:

– А как твой маленький триполитаи, похожий на бычка, как его?

– Бэнци, что ли? Ничего себе маленький, он так вымахал, еще позапрошлым летом – я теперь на него смотрю снизу вверх…

– У вас с ним в итоге что-то было или вы так и притворяетесь, что дружите?

– Майка! Мы не притворяемся, а правда дружим. Только после восьмого класса он не пошел со мной в «Блих»[59], он в военном интернате под Хайфой, хочет стать летчиком.

– Не мальчик, а мечта! – фыркает Майка.

– Не смешно.

И правда не смешно. Мы с Бэнци даже поссорились, когда он вдруг сообщил, что уезжает: это было спустя всего несколько месяцев после смерти Рони, и я не могла понять, как он может вот так бросить меня одну, а главное, почему раньше не посвятил меня в свои планы. Я рыдала, обвиняла его, устроила настоящую сцену, а Бэнци оправдывался: попробовал наугад, был уверен, что не поступит, и не о чем было рассказывать, а теперь вот так вышло, и невозможно отказаться, он страшно хочет стать летчиком – с тех самых пор, как понял, что знаменитого футболиста из него не выйдет…

– Так почему у тебя все еще нет друзей? – вдруг неожиданно вспоминает Майка. – Ты ведь уже почти два года там учишься… И разве никто больше из твоего класса в «Блих» не пошел?

– Ну да, Шира, например, только это меня не обрадовало… Еще человек восемь, но они оказались в параллельных классах. У меня есть приятели, я тусуюсь, не переживай. Но вот друзья, чтобы с ними хотелось сидеть у костра…

– Как-то ты романтизируешь Лаг ба-Омер… Костер есть костер. Картошка – это картошка. И паленое маршмеллоу – просто паленое маршмеллоу. Ну а под гитару всегда кто-нибудь да споет, пусть и фальшиво. Эх, Мишка, любишь ты усложнять, для тебя все имеет особенное значение…

– А для тебя – почти ничего.

– Да, я старый циник! – хохочет Майка. – А ты, между прочим, сноб.

– Да ну. Мои одноклассники – отличные ребята, нормальные. Просто у меня с ними не так много общего. Вот если бы меня приняли в «Тельма Елин»[60]…

– Фу-у-у… Тебя правда тянет ко всей этой золотой молодежи? Они там все возомнили себя великими художниками, музыкантами, актерами, тебя бы стошнило через два дня…

– Откуда ты знаешь, Май? Ты же там не училась!

– Ты тоже. Провалила экзамен, и слава богу. Курила бы травку и клянчила у папы деньги на шопинг в бутиках на Шенкин[61]…

– Да ты что, Майка! Там, наоборот, в основном на блошином рынке покупают одежду – из принципа.

– Да знаю, коммунисты. Но если вдуматься, такой же выпендреж.

– Ну да! А про травку – кто бы говорил!

– Так поэтому и говорю. – Майка смеется. – Но я уже три месяца не курила, ты что, я ведь даже с обычных сигарет слезла, и вот результат – долбаный чупа-чупс сосу… Я же пытаюсь забеременеть, Миш.

– Я тебя не узнаю. Верните мне мою тетю, куда вы ее дели?!

– Ладно, ладно тебе…

– Еще немножко, и ты станешь святой.

– Ну должно же было что-то хорошее случиться за этот чертов год…