Читаем Время говорить полностью

В этом году всё по-другому. Я так же не ела хамец и китнийот – хотя, скорее, на автомате, – но ничего не ждала и не жду. Только сегодня вспомнила, что прошла неделя и вечером выходит Песах, – вспомнила исключительно в связи с Рони. И все равно я благодарна Песаху: если бы я ела углеводы, то, учитывая бессонные ночи, засыпала бы на ходу и не смогла бы провести расследование и узнать то, что узнала. Ведь я и мацу почти не ела, как во все предыдущие годы, когда за каникулы я съедала столько мацы, что болел живот и баба Роза отпаивала меня активированным углем… Мое тело невесомое и призрачное, а душа, наоборот, тяжелая и тянет к земле. Возможно, я не падаю с Земли благодаря душе, это на нее действует закон притяжения. А еще, возможно, мне все-таки помог пророк Элиягу, незаметно и хитро помог этой безуглеводной диетой, благодаря которой я еще не свалилась.

Правда, выгляжу я ужасно, мне очень не идет быть худой. И невыспавшейся. Я уже не говорю про прыщи на бледном лице, но к этому все привыкли, включая меня. И волосы грязные. Грязнущие. Даже не помню, когда последний раз их мыла. Это надо исправить. Перед походом к маме Рони необходимо помыть голову. Из уважения. Хотя я не знаю, осталось ли у меня к ней уважение. Но пусть не к ней, а к тому миру, который она пыталась построить, а он в один миг рассыпался у нее в руках, и все превратилось в песок. Часть этого песка в моих волосах. Или так мне кажется. Голова чешется. Господи, только бы не вши! Нет, просто кажется. Надо чаще мыть голову. Надо помыть голову сейчас. Насчет остального ничего сделать не могу. Но хоть что-то… Хоть что-то.

Дом идеально чист. Вылизан. Как будто к ним не приходили в течение семи дней друзья и родственники. Единственное несоответствие: мама Рони в халате. В три часа дня. И не накрашена… нет, накрашена, но слегка: кроме тональника и пудры на ее лице ничего нет: ни туши, ни карандаша для глаз, ни помады. Такой я ее никогда раньше не видела. Хотя она не выглядит старей, даже наоборот: оказывается, ненакрашенная мама Рони выглядит моложе.

– Заходи, Мишель. Мне тебя не хватало эти дни. Но понимаю, тебе было слишком больно. – Мама Рони, то есть госпожа Брейман, кладет свою руку на мою и заглядывает в глаза. Ее голос дрожит, ее голос необыкновенно теплый. Она не выглядит такой же хищной куклой, как на похоронах. Стоит ли ранить ее? Может, мне померещилось? И Дафне тоже? Может, ничего такого не было? Чувствую, как моя рука потеет. Я готовилась к чему угодно, только не к этому. Не к жалости. Не подумала, что мне станет жалко ее – госпожу Брейман. Странно, что я никогда не называла ее по имени, конечно, и госпожой Брейман не называла, кроме как про себя, – учитывая израильский этикет, точнее его полное отсутствие, это было бы смешно, просто нелепо. Она всегда была мамой Рони. Хотя я знаю, что ее зовут Хамуталь. Хамуталь Брейман. Надо заставить себя. Ради Шани. Ради Рони… Выдергиваю свою потную руку из-под руки госпожи Брейман, хватаю этой рукой печенье с блюдечка, чтобы смягчить грубый жест, и впервые называю ее по имени:

– Хамуталь… Я не могла прийти, потому что я знаю. Знаю про Рони. Про Габриэля. Про то, что он с ней делал.

Мама Рони продолжает все так же дружелюбно на меня смотреть, ни одна мышца не дергается – как же она себя контролирует!

– Не совсем понимаю, о чем ты, Мишель. Бедный Габриэль, боюсь, он никогда не сможет смириться со смертью Рони, он так ее любил.

– Да. Слишком любил. Не как сестру. Я все знаю, Хамуталь.

– Кто сказал тебе такие глупости? – Мама Рони говорит одними губами, как тогда, на похоронах: ее лицо ожесточается, каменеет и одновременно становится гладким, монолитным – как маска. Я вдруг догадываюсь: так она «сохранила лицо». Она так долго хранила лицо, что оно стало как маска. Мне приходится говорить с маской, поэтому единственный вариант – блеф.

– Рони. Мне это сказала Рони. Незадолго до своей смерти.

– Мишель… я понимаю, что ты все еще в шоке, тебе хочется найти причину, найти виновного…

– Мне это говорила Рони! Ты ей не верила…

– Конечно не верила! Подростковые фантазии. Что-то ей показалось, не так посмотрел, не так прикоснулся, а она потом себе напридумывала…

– Рони не из тех, кто придумывает…

– Ты меня, конечно, прости, Мишель. – От сарказма маска мамы Рони чуть оживает, а за сарказмом в глазах – ярость. – Ты меня прости, но я лучше знала свою дочь. Мне видней. И своего сына я тоже знаю, знаю, на что он способен, а на что не способен.

Я не собиралась плакать, я прекрасно знаю, что маме Рони нельзя показывать слабость, но не выдерживаю и плачу. Я понимала, что будет нелегко, но не предполагала, что мама Рони так быстро и так безоговорочно победит. Из последних сил всхлипываю:

– Ты просто сохраняешь лицо, поэтому ты не хочешь верить, не хотела, поэтому Рони нет, а ты все равно, до сих пор…

– Как ни старайся, я не буду твоим врагом, Мишель. – Мама Рони уже полностью собралась, губами маски отпивает кофе. – Я знаю, что тебе нужен враг, но я им не буду. А еще тебе потом будет очень стыдно. Но я тебя прощаю. Помни, что я тебя прощаю.