Читаем Время говорить полностью

Отоспаться в субботу не удается: в семь утра меня будят вопли Гая, которому моют попку. Через пару месяцев он уже будет сам ходить, приходить и будить меня… При мысли о Гае сразу хочется его поцеловать и подставить щеку для беззубого полупоцелуя-полуукуса. Довольно бодро встаю с кровати, хотя ожидаемого облегчения не испытываю, только головную боль. В ужасе вижу свое отражение в зеркале: вместо глаз – узенькие красные щелочки, а на опухших щеках – прыщи, которые, конечно, никуда не делись после одной чистки. На мое счастье, папа сдерживается, никак не комментирует мой внешний вид и не пристает с дурацкими вопросами. И даже вменяемо реагирует, когда я сообщаю, что не смогу остаться до конца Песаха, как планировалось: мне надо будет вернуться домой сегодня вечером, первым же вечерним автобусом (правда, все равно поздним: суббота весной заканчивается довольно поздно). «Конечно, Мишенька, я понимаю, у тебя много дел…» – бормочет папа, и я вижу в его диком взгляде смесь волнения за меня, беспомощности, любопытства и одновременно страха вмешаться под пристальным и критичным взглядом Гили.

Мне хочется хоть в чем-то пойти ему навстречу, сделать ему приятное, дать почувствовать, что есть хоть какая-то сфера, где мы сходимся и где сильно его влияние.

– А все-таки жаль, что сегодня суббота и все закрыто, – говорю.

– А что? – интересуется папа, немного утешенный.

– Я бы заглянула в библиотеку… Надо проверить одну вещь.

– Какую? – Папа заметно оживляется. – Какую, Мишенька? Может, я знаю?

– Вряд ли… – пожимаю плечами я.

– А все-таки?

– Ну там… насчет ангела смерти. Я всегда знала, что это Азриэль. Но как-то раз один человек сказал, что Габриэль – тоже ангел смерти. Вот я и хотела проверить. – Папа странно на меня смотрит. – Это для школы, – быстро вставляю, пока он молчит.

Папа фыркает:

– Зачем вам забивают мозги всей этой галиматьей? У вас же светская школа! Но раз тебе так важно… Вы с «тем человеком» оба правы. Это мама, что ли?! – Качаю головой. – Ладно, неважно. Оба правы. Азриэль – ангел, который переводит в иной мир, а Габриэль – ангел смерти царей. Ну как? Может папа заменить энциклопедию?

Улыбаюсь ему и целую в седеющий висок, хотя думаю уже совсем о другом.

Значит, Рони не ошиблась, сказав, что ее брата зовут как ангела смерти. Значит, она проверяла. Ей было важно знать, что за имя у человека, который любит и мучает ее. Или узнала случайно? Ангел смерти царей… А ведь Рони была королевой, настоящей королевой – вот кем она была, королевой-самураем и праведным сыном, и Габриэль, ее любимый старший брат, оказался ее ангелом смерти – никогда не смогу это понять или простить.

Уже в автобусе, по дороге домой, я запоздало недоумеваю: откуда у папы-атеиста, специалиста по русской литературе, относящегося к любой религии как к «бреду для слабоумных», такие глубокие познания про ранги ангелов в иудаизме?..

Заснув в автобусе, я пропустила остановку и доехала до конечной. Потом пришлось ждать автобуса в другую сторону, и добралась я домой очень поздно. Мама уже спала. Зато в воскресенье утром она встретила меня на кухне горячим завтраком – яичницей, подогретыми ломтиками мацы с сыром и двумя чашками кофе. От кофе я отказалась, так как после злополучного сна в автобусе опять полночи не спала, а проснулась почему-то на коврике в обнимку с Карамазовым, полностью разбитая, а когда я не выспалась, мне нельзя кофе, меня от него тошнит.

– Мишка, я знаю про Рони, – сказала мама, как только я поела. Я еле подняла от тарелки глаза – каждое веко, казалось, весило сто тонн…

– Тебе бабушка сказала?!

– Бабушка знала?! – возмутилась мама. – Нет, Миш, не бабушка. Я в газете прочла.

– В газете? Не может быть! Мама Рони не допустила бы…

– Про похороны – в разделе объявлений. Там ничего больше не было. Остальное я узнала у Рути, позвонила ей.

– Ты звонила Рути?! Зачем?!

– Я твоя мама, Мишка. Я была не очень хорошей мамой какое-то время, так получилось. Но я все еще твоя мама. И тебе не надо меня оберегать, как будто мы поменялись ролями. Обещай, что будешь все мне рассказывать. Обещай. Ладно, Мишка? – Мама коснулась моих волос – ласка, ради которой я бы когда-то многое отдала.

– Мам, если честно, я не могу тебе ничего обещать.

– Я понимаю, – вздохнула мама. – Можно тебя хотя бы обнять?

Мама неловко обнимает меня, и я постепенно расслабляюсь, обмякаю, чувствуя тепло маминого тела и еле уловимый запах ее подростковых сладких духов Issey Miyake. И вдруг понимаю, как давно мне хочется побыть маленькой, как мне хотелось бы вот так заснуть на диване рядом с мамой, может, даже у нее на коленях… Но нет. Нельзя. Мне нужно сделать дело. Аккуратно отодвигаюсь от мамы. Надо встать и звонить Бэнци, но нет сил. Я так устала за последние дни… И вдруг, неожиданно для себя, спрашиваю:

– Мам, а ты думаешь, мы когда-нибудь будем нормальными? Ну… нормальной семьей?

– Думаю, нет. А что ты имеешь в виду?

– Ну не знаю. Как все.

– Как семья Рони?

– Нет! Только не это! Ну… как семьи, где все счастливы, ну… как в кино.