Читаем Время говорить полностью

– Хорошо. Пока.

Нажимаю на красную кнопку на новеньком черном и блестящем телефоне и понимаю, что так и не похвасталась Бэнци, что у меня есть мобильный.

Настроение, которое поднялось от подслушанных разговоров, испорчено. И, как назло, автобус уже подъезжает к главной станции Иерусалима. Сейчас я выйду из автобуса, пройду контроль безопасности и встречу папу. Нет, только не это! Не хочу, не готова! Мне казалось, что… Но нет, нет. Последний раз я видела его в конце лета, когда он приехал за своими вещами – за нарядными рубашками и галстуками. А книги потом вывезла специально нанятая им компания. Неудивительно: в последний раз, когда он приехал, мама так и не вышла из спальни (и папу туда, конечно, тоже никто не пускал, рубашки вынесла бабушка), а я выдавила из себя два-три слова и смотрела уничтожающим взглядом. Испытание не для слабонервных. Неудивительно, что после этого он стал подлизываться по телефону и не настаивал на встрече, когда я пресекала его попытки… В тот последний приезд, как только он уехал, я открыла шкаф и вывалила на пол все вешалки для его рубашек. Нечего им висеть в шкафу и напоминать о папе. Время от времени, когда мама спала или принимала долгие ванны, я заходила в их спальню, открывала шкаф и нюхала папины рубашки – они еще немного пахли папой. До сих пор не могу себе этого простить – постыдное малодушие! А те вешалки я отнесла на помойку, как будто они заразные; мама не возражала и никак не прокомментировала…

Бежать! Сейчас выйду и побегу к другому входу, сяду на автобус обратно в Рамат-Илан, а папе потом скажу, что заболела. Да я, кажется, на самом деле заболеваю, меня знобит. Но как только схожу с автобуса, вижу, как по ту сторону турникета, у самого выхода из здания станции, стоит папа и машет мне рукой. Черт! Кажется, он стал ниже ростом. И седых волос прибавилось. А может, просто свет так падает. Он чешет свою густую курчавую шевелюру, чуть отклонив назад голову, – нервничает. Поэтому мне нужно быть спокойной. Медленно вдыхаю носом холодный декабрьский воздух и выдыхаю через рот, чтобы дышать ровно. Становлюсь в очередь на контроль, специально не тороплюсь – пусть папа подождет. Да и не хочется толкаться, а у нас иначе очередь не занимают… Охранник открывает мою сумку и бросает туда брезгливый взгляд – от мокрых носков уже попахивает, блин! Надо было их выбросить… Потом захлопывает сумку, показывает жестом, что я могу проходить, и я оказываюсь лицом к лицу с папой. Папа хочет меня обнять, но что-то подсказывает ему, что не стоит (молодец, соображает). Поэтому он просто хлопает меня по плечу:

– Привет, Мишка, как ты выросла!

– Привет, – говорю, проглотив слово «папа», – а ты – нет, странно.

Для того чтобы снять напряжение, первым делом включаю в машине радио. Шломо Арци[33] поет песню про дождь, а дождь все идет – какое совпадение. Тут папа своим длинным аристократическим пальцем радио выключает. Понятно, сообразительности хватило ненадолго. Очевидно, подсознательно папа признает радио хорошим выходом, поэтому начинает его имитировать и всю дорогу без умолку болтает: «Ты заметила, я помыл машину? Специально ради тебя, ха-ха. А тут как раз пошел дождь – вот так всегда, закон подлости. А ты не промокла? Без зонтика, как обычно? Сейчас тебя отогреем. Знаешь, Гили – большой любитель чая, у нее целая коллекция, и она разбирается в этих травках – что успокаивает, что лечит; тебе понравится. А еще я тебе наконец вручу Ницше, решил его не посылать, раз ты пожаловала собственной персоной, как говорится… Решила порадовать старика! Что ты смеешься? Я знаю, что для вас я уже старик… Даже Гили иногда… Конечно, есть такая штука, как разница поколений. А Ницше обязательно прочти, ты не представляешь себе, какая это важная веха в мировой философии, он много на кого повлиял, даже на Гитлера, но тут Ницше не виноват, а ты вполне созрела, чтобы читать серьезные вещи, у тебя очень хорошо мозги варят, Мишка. А еще у них очень интересная перекличка с Достоевским, конечно же, об этом много написано, но я как раз сейчас в новой книге рассматриваю это с другой точки зрения…» На Ницше я отключаюсь. У меня совсем другие заботы: я чувствую, что кровь протекла через вату в трусы и, вероятно, в брюки, и страшно боюсь, что она зальет сиденье папиной машины…

Гили открывает дверь и очень просто, как будто мы давно знакомы и сто раз виделись, говорит: «Привет, Мишель!» Я сразу говорю, что мне нужно в туалет, Гили кивает: «Направо», – и я бегу туда, даже не разувшись, и молюсь про себя, что на джинсах сзади нет кровавых пятен. Успеваю только заметить, что у Гили в носу сережка, и с раздражением думаю, что мне бы папа в жизни такое не разрешил, и вспоминаю, как он долго и занудно читал нотации Майке, когда та сделала татуировку на лопатке.