Читаем Время говорить полностью

Как только выхожу на улицу, сразу жалею о том, что надела кроссовки. Дождь льет не переставая, у тротуаров глубокие лужи, да и на дороге воды по щиколотку. В этом главное отличие израильских зимних ливней: льет подолгу, без передышек, иногда сутки или двое напролет, и вода везде – почти потоп, а иногда и маленькие наводнения случаются, потому что наши дороги для дождей все-таки плохо приспособлены. Зато все радуются, потому что в такие дни повышается уровень озера Кинерет[30], даже в новостях не забывают упомянуть. (А потом, ближе к лету, уровень воды опять спадет, и по телику будут крутить рекламу о том, как круто влюбленным парам принимать совместный душ – и сближает, и экономит воду!) Но сейчас плевать на Кинерет: я понимаю, что на полпути к остановке кроссовки будут насквозь мокрыми, может, даже раньше! Конечно, это моя самая небрежно-крутая обувь – правильная обувь для Гили, но сапоги или «мартинсы» с толстыми подошвами были бы куда больше по погоде. Вернуться домой и переобуться? Исключено! Во-первых, я только что вырвалась от бабушки с дедушкой, как в русской сказке про Колобка: от дедушки ушла и от бабушки ушла… Во-вторых, это просто не в моем стиле: раз уж приняла решение, я от него не отказываюсь, каким бы глупым и разрушительным оно ни было. Так я устроена. Майка говорит, что я в папу такая негибкая, что мне неприятно, конечно, но пусть – хоть в чем-то я могу быть на него похожа?! Зонтика у меня с собой тоже нет, и за ним тем более возвращаться нет смысла. (Хорошо, что у куртки гигантский капюшон, под ним и прячусь.)

Зато по дороге к остановке захожу в нашу пекарню – давно там не была (предоставляю это дедушке, которому нравится баловать меня булочками), и пекарь Шалом успел соскучиться, бурно встречает меня, пытается заговорить по-французски (из-за моего имени все время забывает, что мы не французы, так что за время нашего знакомства я даже успела выучить несколько слов по-французски). И там, в пекарне, под картавое воркование добродушного толстого Шалома, бросив взгляд на румяные, усыпанные сахарной пудрой суфганийот, понимаю, что в этом году не съела ни одного. Ни одного пончика! Сегодня последний день Хануки. Как так получилось? Я, конечно, не такая сладкоежка, как мама, но все-таки… Наверно, дело в том, что дедушке нельзя жирного из-за высокого холестерина, вот он и сдерживается, чтобы себя не искушать. А может, и в голову не пришло. Вдруг меня осеняет: надо купить пончиков папе и Гили! Это красиво. Это по-взрослому. Меня ведь учили, что в гости нельзя приходить с пустыми руками. Так и сделаю: с одной стороны, вроде уже не обижаюсь, а с другой – я именно в гостях. Не дома, а в гостях. Пусть никто не строит иллюзий, прежде всего я сама. На гигантском противне много разных сортов – даже со сгущенкой и с шоколадом, – но я выбираю классические, с клубничным вареньем.

До Иерусалима от нас, из Рамат-Илана, автобус прямой. Проезжает через Гиват-Шмуэль и Бней-Брак, где подбирает всех религиозных, и оттуда едет уже практически без остановок. Всего пятьдесят минут, но для нашей крохотной страны это внушительное расстояние, и поездка в Иерусалим – событие значительное. Хорошо еще, что рядом с нами районы, где много религиозных, иначе бы не было прямого автобуса, пришлось бы ехать с пересадками, через центральную станцию в Тель-Авиве…