Читаем Время говорить полностью

Пятьдесят минут – это много, особенно в общественном транспорте. За это время можно успеть выложить все свои секреты и тайны случайному попутчику. Именно поэтому я всегда любила междугородные поездки в автобусах, по крайней мере в последние несколько лет, с тех пор как мне стали разрешать ездить самой. Может, мне просто так везет, что со мной хотят откровенничать, но израильтяне в принципе любят поговорить – и похвастаться, и пожаловаться – даже не знаю, что больше, – а со случайным человеком особенно. А «везение» это у меня от мамы, перед ней тоже вечно норовят распахнуть душу. Только мама от этого страдает, ее раздражает, что ее вынуждают отвлекаться от собственных мыслей, выуживают из «своего мира», как золотую рыбку (но это я о прошлом, конечно, сейчас она валяется в постели целыми днями, ее покою ничто не угрожает). А мне нравится, интересно же. Из самого яркого на моей памяти: подросток, у которого папа араб, а мама еврейка, и его рассказ об их жизни в арабской деревне под Хайфой, и фраза о том, что главное – любовь, а остальное – ерунда (опыт моих родителей показывает обратное, но тогда я этого не знала, и, в конце концов, этот Нисим был очень убедителен); девушка лет двадцати пяти, вся в тату и пирсинге, рыдающая из-за смерти своего пса, потому что он был единственным другом («Представляешь, я прихожу, а он на меня смотрит, как будто знает, что я изменила Орэну с Цахи, так укоряюще смотрит, но с пониманием и прощением и не гавкает даже. Кто теперь будет на меня так смотреть?!»). А еще старушка, двенадцатилетней девочкой попавшая в Освенцим (выжила единственная из всей семьи), показывала мне номер на своей сморщенной, пожелтевшей руке: «Мне нравится думать, что это – номер телефона Бога; когда придет время, я по нему позвоню…» В общем, автобусных разговоров я ждала, как приятной прелюдии к неизвестной авантюре (а может, и экзекуции) с папой и Гили. Только автобус полупустой, рядом со мной никто не садится. А еще все вокруг болтают без умолку по телефону, тот самый «Израиль и его сестра» – новое занятие, новое развлечение… Прощай, автобусные разговоры. Очередной облом.

Правда, поначалу я даже рада, что рядом со мной свободное место, – позволяет без стеснения снять промокшие носки и запихнуть их в сумку, пока не начали вонять (хотя, кажется, уже немного начали). Кроссовки напяливаю на босу ногу, а что? Сообщу папе, что это мода такая, он при слове «мода» передернется и искривит лицо, но ничего не скажет. Когда я перестаю возиться с носками и чуть-чуть напрягаю слух, то понимаю, что телефонные разговоры тоже могут быть весьма интересны и познавательны.

Например, волосатый мужик с огромным золотым маген-давидом[31] на груди, который сидит за три ряда передо мной, орет на весь автобус – даже напрягаться не надо, и так все слышно. Он бурно жестикулирует и кричит: «Ици, Ици, душа моя, да я же тебя как брата люблю, брат ты мой, братик, братишка! Да я ни в жизни, клянусь здоровьем своих детей… ну и что, что у меня нет детей? Будут же когда-нибудь! Хорошо, хорошо, душа моя, расслабься, да? Я просто пошутил. Жизнью клянусь, хочешь, поклянусь жизнью? Кого хочешь спроси, тебе все скажут, что Моше Мизрахи – не вор. Кобель – да, негодяй – да, бандит – может быть, но не вор, не вор, Ици, слышишь?! Ах так?! Вот как ты со мной разговариваешь? Да плевать я на тебя хотел, на тебя и на твои угрозы! Вот как?! Ну хорошо, мразь, я тебя размажу по стенке, имя твое сотру с лица земли, не только тебя, но и имя твое, проклятый, тьфу!.. Что?! Нет, не расслышал… Ну хорошо, хорошо… Договорились. И ты меня прости. Я великий грешник, Ици, да, но тебя я люблю, за тебя – жизнь отдам. Да. Да. Жене привет передавай. И тебя с праздником, друг, здоровья, только здоровья, до ста двадцати, пока, брат, пока».