Читаем Возвращение в Триест полностью

Она сползает на пол, прислонившись спиной к стене, ее вдруг одолевает страшная слабость, она не в силах встать, даже чтобы налить стакан воды. Ей кажется, что она уже никогда не сможет пошевелиться. Фотографии рассеяны по полу, некоторые еще остались внутри конверта для пластинок. Кто-то стоял по ту сторону объектива, кто-то шел вдоль вереницы женщин, чтобы найти нужный кадр, кто-то выглядывал в высокие окна из комнаты, куда согнали толпу мужчин, кто-то наверняка запачкал подметки армейских ботинок в крови на полу. Кто-то, с кем она занимается любовью каждую ночь, чтобы отогнать страх, что она впуталась куда-то не туда. Насколько близко он подошел к лицу той девушки, которую грубо и с наслаждением таскали за волосы?

Свет в комнате тусклый, на улице ни души. Альма доползает до дивана, к телефону, сжимает телефонную трубку двумя руками и заклинает, чтобы сегодня линия соединилась. У нее дрожат пальцы, приходится набирать несколько раз, пока ей не удается набрать правильный номер, телефон дедушкиного дома.

– Альма, это ты? – Его бархатный голос. Голос человека солидного, откормленного дичью, томившейся часами в вине на медленном огне, человека, который спит на глаженых простынях, который живет в доме, где белье хранится в шкафах, переложенное мешочками с лавандой. Голос ее детства, ставший еще мягче с возрастом.

Альма плачет навзрыд. Она плачет, не в силах произнести ни слова, плачет, как плакала в детстве, от отчаяния и беспомощности, плачет, и все. Плачет, пока от рыданий не перехватывает дыхание, тем временем темнота окружает ее и становится еще страшнее. Ее дед на том конце провода окликает ее ласково, как в детстве:

– Schatzi, schatzi, не плачь, ничего страшного, все можно исправить…

– Хорошей порцией куриного бульона, – смеется она сквозь слезы, подхватывая эту их давнюю излюбленную фразочку. Она плачет и смеется: в квартире, пропахшей вареной цветной капустой. И дед тоже смеется, довольный, что смог отвлечь ее от слез. Он продолжает дальше называть разные блюда с чудотворным эффектом, как иногда говорят с малышами, когда хотят, чтобы они шли в горку. Венский шницель, хорошо прожаренный на сливочном масле, кайзершмаррн[46], посыпанный сахарной пудрой и политый брусничным вареньем, отборная крупная картошка, запеченная в углях в камине, фрикадельки, политые растопленным маслом, брецели, обернутые ветчиной, кусочек торта «Захер» со взбитыми сливками. Теплый голос деда проникает ей под кожу, перенося ее назад в тот мир, который все-таки ей принадлежал и который она забыла, увлеченная историями своего отца. Какой же красивый и уютный, какой прочный был этот мир белок и курток из валяной шерсти. Долю секунды Альма мечтает, чтобы дед заказал машину, которая приедет и заберет ее отсюда, как избалованная маленькая девочка, которая оказалась не приспособлена к школьному походу. Но ей-богу, она уже так давно ко всему приспособилась, с тех пор как они переехали в дом на Карсте со ржавыми качелями и хронической нехваткой мебели.

– Schatzi, ты не хочешь рассказать, почему ты плачешь? – спрашивает дед, когда и смех, и плач немного успокоились и ее дыхание в трубке становится не таким судорожным.

Альма не знает, что ответить.

– Дедушка, я ничего не понимаю тут. Я не понимаю, что говорят люди, не понимаю, на кого могу положиться, не понимаю, что они думают. Я ничего не понимаю в этой войне… – говорит она и чувствует, как ком поднимается к горлу, будто плотину распирает перед новым наплывом слез. – Дедушка, я не понимаю…

– Погоди, погоди, – перебивает он. – Неправда, что ты не понимаешь, ты пишешь прекрасные статьи. Они отличаются от того, что пишут все остальные, они вообще про другое.

Значит, дедушка читает ее репортажи отсюда? Единственный из семьи, это очень неожиданно.

– Но, дедушка, я ничего не знаю! Я не понимаю, почему все это происходит, не понимаю людей, они со мной не разговаривают. Со мной говорят только студенты, но, если дела обстоят так, как говорят они, если действительно во всем виноваты политики, этот партийный черногорец, почему они не протестуют? Как может быть, что миллионы мужчин покорно берут в руки миномет, или ружье, или нож и идут убивать своих друзей, двоюродных братьев, одноклассников… потому что им так велел какой-то политик? Почему они не сопротивляются? Горстка военных им приказывает осадить город, убивать детей, расстреливать соседей, и они их выстраивают вдоль стенки? Дедушка, я… я видела… их ставят к стене и расстреливают, даже женщин, их раздевают, заключают под стражу…

– Schatzi, schatzi, остановись… Послушай меня, – говорит он ей спокойно, голосом, которым объяснял ей новости из Die Zeit, когда ей было семь. – Просто ты влезла в самую сложную для понимания часть. Но не надо беспокоиться. Ты в безопасности, там, где ты, войны нет. Выйди из дома, сходи в библиотеку, почитай, лучше книги, чем газеты, попробуй понять, откуда взялись эти люди…

– Но я должна писать о том, что происходит сейчас!