Читаем Возвращение в Триест полностью

Недели в блоке № 12 пролетают одна за другой и превращаются в месяцы, зимний снегопад перетекает в безликую весну. Дни Альмы похожи друг на друга. Она часами бродит по улицам с раскуроченным асфальтом, среди ветхих старинных зданий и новых нелегальных построек, под мостами над Савой с граффити, изображающими флаг федерации и красную звезду, с надписью «ты мой король» кроваво-красной краской – слова, произнесенные одной из жен кровопийцы Аркана, когда она согласилась выйти за него замуж. Иногда Альма садится в трамвай и слушает, как водитель комментирует пропаганду, санкции, погоду, смотрит, как деревенские женщины пересчитывают яйца и луковицы в полиэтиленовых пакетах.

Как-то раз она купила у одной девушки на рынке шерстяной шарф, расплатившись долларами, они подружились, оказалось, что та учится на медицинском факультете, живет в общежитии, родители живут на границе с Румынией, в деревне, где мало работы, и она старается перебиваться сама и не просить у них денег. Она приглашает Альму на студенческие собрания, они все там оппозиционеры.

– Кого ты привела к нам? – спрашивает в первый раз молодой человек постарше, который сторожит дверь центральной аудитории, и удивляется, когда Альма отвечает ему на его языке.

– Я думал, ты иностранка.

– Я не местная.

– Ты полячка?

– Да, – врет Альма машинально, потому что все в городе врут, врут новости по телевизору и печать, врут обменные пункты и люди на светофорах, которые продают сигареты, врет Вили, который не говорит, куда идет, когда его не бывает дома по несколько дней, врут студенты, которые боятся стукачей.

Однажды в парке Калемегдан, который окружает крепость, старик в пальто без пуговиц, с редкими волосами и черными с золотым зубами набросился на нее и воззвал голосом актера:

– Ты знаешь, что надо было сделать, чтобы отомстить за то, через что мы прошли?

Альма отпрянула, застигнутая врасплох.

– Надо было похоронить их заживо, – говорит он, приближая к ней лицо, от его дыхания разит дохлыми мышами. – Надо было сжечь их на костре, перерезать горло, расчленить детей на глазах у родителей. Но наш народ такого не творит, даже с животными.

И уходит в развевающемся пальто, как кружащийся дервиш.

Раз в две-три недели, когда дают электричество хотя бы на несколько часов, а порой и на целых полдня, Альма звонит домой. И в одном из таких разговоров, в какой-то случайный день изнурительной белградской зимы, ее отец, на расстоянии нескольких сотен километров от нее, рассказывает, что сказал человек на крыше перед тем, как спрыгнуть вниз.

– Он сказал: «Перестань подсылать ко мне убийц».

Она не понимает.

– Понимаешь, zlato, это одна из фраз, которые написал я. Я написал ее в записке, адресованной могущественному человеку, самому опасному, советскому отцу народов. Записку от лица маршала. Все из его круга знали эту фразу, и в какой-то момент это стало нашим выражением. Что-то вроде заклинания.

– Что это значит? Почему он так сказал?

– Потому что он знал, что я там, внизу.

– Это была шутка?

– Нет.

– Я не понимаю.

– Он сказал еще одну вещь. «Единственное, чего не надо делать, – это молчать». Он сказал именно так: «Единственное, чего не надо делать, – это молчать». Эту фразу тоже написал я. Она очень понравилась Тито, и он повторял ее каждый раз, когда не знал, как продолжить разговор. В какой-то момент нам даже показалось, что он насмехается над нами.

– Этот человек не мог знать, что ты был там, внизу.

– Он спрыгнул с крыши здания перед моим кабинетом.

Отец говорил такие вещи, которые оставались между ними, как крошки хлеба на тропинке, которая вела неизвестно куда. Когда Альма говорит с ним, у нее такое ощущение, что она подносит к глазам калейдоскоп, в который уже смотрела сотни раз: все фрагменты в нем знакомые, но каждый раз складываются по-новому, достаточно малейшего движения, чтобы порядок нарушился, а вместе с ним и понимание блестящего и переливчатого образа ее отца. Почва уходит у нее из-под ног.

Она больше не знает, чему верить. Вся эта болтовня об острове и красном паспорте, россказни о мире, свободном от границ, где цыгане пели на свадьбах наследников Австро-Венгерской империи и юноши и девушки строили дороги, которые соединяли все республики, и путешествовали с севера на юг, с востока на запад и наоборот, и язык у них был один, поэтический.

Она обнаружила, что мир из рассказов ее отца не существует, по крайней мере не здесь, в городе, который был столицей социалистической республики, когда она была едина. Соседи по дому из блока № 12, а также из таких же блоков № 45 или № 33 паникуют, не могут дышать, мужчины и женщины, запертые внутри страны, из которой нельзя уехать, потому что они никому не нужны. Преступники. Приговор не для политиков, а для всего народа.

И именно сейчас, когда ей так нужен отец, он рассказывает ей грустные истории из другой эпохи, добавляет уныния к цинковому небу, которое накрывает город.