Читаем Возвращение в Триест полностью

Они поднимаются пешком, потому что в доме нет электричества, а значит, лифты не работают, темная лестница и их прерывистое дыхание. Вили открывает дверь квартиры, в глаза бьет слабый свет из окон, свечение грязной воды. Он сразу опускает на несколько сантиметров жалюзи на стеклянной двери, которая выходит на цементный балкон. И тут же возвращается к ней, как будто давно уже все бесповоротно решил. Целует ее, не сходя с места, не спрашивая разрешения и закрыв глаза. Настоящий поцелуй, располагающий к себе. Альма пытается что-то сказать, но он прикусывает ей язык. Словно приклеившись к ее губам, он подталкивает ее назад, к коридору, туда, где висит зеркало без рамы. Снимает с нее майку, и мгновение они смотрят друг на друга в зеркало, потом каждый снимает свою одежду, разглядывая тело другого: ноги, пальцы, бедра, кости таза и потом сразу рот. Это ты. В зеркале голое тело Вили за ее телом, он кладет ей подбородок на плечо, у нее гусиная кожа. Потом у них секс, медленный, иногда с улыбками, никто из двоих не прячется, и, когда становится слишком болезненно, она закрывает глаза и чувствует, как тело Вили излучает такое близкое тепло, она обвивается вокруг него, его руки, упирающиеся в матрас, дрожат. Они замирают в преддверии, за секунду до, только чтобы посмотреть друг на друга. А потом расслабляются, излияние, и она сжимает его голову, пока не остается ничего, кроме их сбивчивого дыхания. Они обнимаются крепко, разлепляются, смотрят друг на друга.

– Как ты?

– Я хорошо.

Когда они просыпаются часа через два, уже далеко за полдень. Они стыдливо одеваются. Он смотрит на нее, как она на краю кровати поворачивается к нему спиной и собирает волосы на затылке, блондинистый хвост. Она здесь.

– Хочешь кофе?

Она идет за ним в гостиную, садится в угол дивана, куда падает больше света. Он приносит ей тонкую керамическую чашку. Садится рядом, носки у него непарные.

– Я видела твои фотографии в «Политике».

– Тебе понравились? – спрашивает он, усмехаясь, чтобы скрыть желание узнать, что она об этом думает.

– Да, они…

– Они?

Альма подыскивает слово:

– Неожиданные, да, вот, неожиданные. И красивые.

– Неожиданные?

– Да, знаешь…

– А чего ты ожидала? – Теперь он выпрямляет спину, садится чуть подальше и смотрит на нее внимательнее с другого угла дивана: как будто время – это цепочка отдельных непроницаемых блоков, они выходят из одного блока и заходят в другой, где нет и следа от того, что было прежде.

– Почему ты сотрудничаешь с этой газетой?

– Я и забыл, как ты любишь поучать других.

Вили встает с дивана, пересекает комнату и опирается на кухонные шкафчики, облицованные красным пластиком.

– Тебя не нужно учить, ты и сам прекрасно знаешь, на чьей стороне «Политика».

– Ах да, и на чьей же?

– Блин, Вили, почему с тобой никогда нельзя поговорить нормально?

– Ты проделала долгий путь, чтобы сказать мне это.

Альма внезапно чувствует, как в ней поднимается усталость от дороги и от перемены места. Город совсем не такой, как в рассказах ее отца, нет больше приятных закутков с музыкой и домашней граппой, элегантных женщин и мелких животных, которые бродят по дворам. Есть только бетонные жилые комплексы без электричества и с низкими потолками, на крючки тут подвешивают не ветчину, а портупеи для ружей.

– Ты был на фронте?

– Нет, я сделал фотомонтаж на болотах тут рядом.

– Вили, хватит!

Ей хотелось крикнуть, но в голосе непролитые слезы. Проклятые слезы подступили к горлу, от усталости и от того, что с Вили всегда все сложно, но теперь он смотрит на нее, как на крушение самолета в Непале, так что она отгоняет слезы, с ним нет смысла плакать. За окном серое ничто Нови-Београда. Она чувствует в пальцах ног болезненную ностальгию по светлому паркету в доме дедушки, где можно было ходить босиком и ступни оставались розовыми и чистыми, по теплому свету ламп с абажуром на комодах в стиле бидермайер, об этом она думает на одиннадцатом этаже параллелепипеда, будто построенного из конструктора «Лего», в котором отразилась вся огромность и одиночество югославской мечты, ее убогость.

– Я хотела узнать, как ты, все ли у тебя хорошо.

– Да, у меня все хорошо. Насколько может быть хорошо в такие времена, – говорит Вили более мягко.

– Ну, по крайней мере тут вы не в осаде.

– А где осада?

– Вили, прошу тебя.

– Я серьезно, ответь мне.

– Вили, уже много месяцев…

– И ты приехала сюда специально, чтобы рассказывать мне ваши западные глупости?

– Западные?

Она повысила голос, теперь они оба кричат.

– Вы все любите тыкать пальцем и ни черта не знаете, что происходит с нашим народом. С одной стороны – хорошие, а с другой – плохие, и вы всегда с хорошими, так ведь?

– С нашим народом? Вили, у тебя нет ничего общего с людьми вроде Радича, или Аркана, или этого ничтожного бюрократа, который стоит у власти. Ты не имеешь ничего общего с этими людьми.

Он снова подсаживается к ней, наклоняется, пока они не оказываются лицом к лицу, его глаза, затопленные темнотой. На шее, поверх футболки, у него висит цепочка с образком святого Спиридона: