Читаем Возвращение в Триест полностью

Маневрируя, чтобы выехать на дорогу, она видит, как он встает и спускается по ступеням крыльца, словно чтобы сказать ей что-то. Брюки на нем болтаются, он, как всегда, в белой рубашке, ворот которой ему велик, русые волосы стали совсем светлыми, почти белыми, он утратил свой лихой казацкий вид, больше не произносит речи про Восток и Запад, забыл цыганские песни. Он машет Альме вслед, но у нее нет времени, чтобы опустить стекло и помахать в ответ: «До свидания, папа». И она уезжает, как человек, который прыгает с крыши, не раздумывая.

Проще всего было бы пересечь границу прямо по горным дорогам Карста, рулить, даже не заглядывая в зеркало заднего вида, оставляя за собой деревни с красной звездой на площадях и фермы с липицианскими лошадьми[45], столь популярными при австро-венгерском дворе. Но вместо этого ей нужно спуститься в город, вернуться в редакцию, чтобы выхлопотать срочную командировку, утрясти хоть какие-то дела. Поэтому она снова едет через центр. Море какое-то слишком уж огромное, оно словно от тебя чего-то требует в своей необъятной величине, думает она: с реками все проще, они текут себе и текут, как бы сами по себе, и могут разве что увлечь тебя с собой, а море распахивается перед тобой, так что невозможно ухватиться за берега, нужна определенная смелость, чтобы сказать «ок», теперь я уезжаю, и броситься в открытое море.

Альма не знает, хватит ли у нее на это смелости. Это легкомысленное путешествие, она кое-как запомнила те места на карте, которых следует избегать; у нее две канистры бензина на заднем сиденье, одеяло, как у горных мулов, деньги, разделенные на небольшие суммы, запрятанные по разным закуткам машины и по карманам, немного лир в кошельке. Ее несколько раз останавливают, она говорит, что журналистка, хотя надпись Press теперь стала главной мишенью; говорит, что она врач, и показывает свой чемоданчик первой помощи, или девушка, которая едет к своему жениху, или секретарша политика, которого часто упоминал репортер и имя которого Альма чудом запомнила. Военные не доверяют блондинам с голубыми глазами, которые похожи на выходцев из старой Империи, скорее с Рейна, чем с Дуная, но в ее манерах есть что-то энергичное и угловатое, им это кажется близким, а по речи слышно, что она не местная. Они обращаются к ней на своем языке, подходя так близко, что печень, селезенка, поджелудочная железа и все остальные внутренние органы у нее сжимаются от страха, но отвечает на том же языке скупыми словами, скромно потупившись.

Дороги пустынны, можно проехать больше часа и не встретить ни одной машины. Сначала она думает, это оттого, что она движется в направлении, противоположном здравому смыслу, прямо к штаб-квартире черной силы, и к тому же едет по главным дорогам: не хочет терять времени и наивно верит в свою счастливую звезду и заграничный паспорт. Немногочисленный транспорт, который ей встречается, помимо блокпостов на дороге, – это гуманитарная помощь осажденному городу.

Вскоре она понимает, что у такого скудного движения причины скорее материальные, чем политические: все заправки заброшены, и на территории Сербии никто вообще на машинах не ездит. Охваченная паникой, она останавливается у первого же жилого дома, обменивает горсть немецких марок на бутылку бензина, который фермер извлекает из бензобака своего трактора, просит разрешения припарковаться у него во дворе и переночевать в машине, он кивает. Через несколько часов из дома выходит девочка и приглашает Альму в дом, она может поспать на диване, они приготовили одеяло и подушку. Альма угощает ее остатками печенья.

Утром она уезжает в столицу до наступления зари. Фермер уже на ногах, возится со своим трактором, он благословляет ее на прощание.

По дороге солнце мягко карабкается вверх, и темень в лесах рассеивается, давая воображению рисовать грибы и охотников, а не войска и контрабандистов, торгующих оружием и людьми. На этот раз на блокпосту перед въездом в город ее задерживают надолго. Она теряет терпение, возмущается. Военный лет пятидесяти кричит на нее, требуя проявить уважение к Югославской народной армии, и она чуть не начинает размахивать у него перед носом паспортом своего отца, но инстинкт самосохранения подсказывает ей этого не делать: на людей из армии можно положиться, сейчас не стоит бузить.

Белград, наперекор своему имени, не белый, а серый. Она разглядывает его в окно, пока едет мимо Западных ворот города: двух небоскребов из железобетона больше 30 этажей высотой, соединенных наверху мостиком, с чем-то вроде НЛО на крыше. Триумф брутализма, советская атмосфера. У нее нет никакого плана, как найти Вили, зато есть зацепка, и первым делом она решает наведаться в редакцию «Политики».

Хоть и не холодно, но плечи и спина у Альмы покрываются мурашками, осеннее небо над ней мертвенно-бледное, как и улицы, здания, лица людей. И вода в Дунае тоже мертвенно-бледная.