Читаем Возвращение в Триест полностью

Когда она так колесила на велосипеде в поисках какой-то детали, за которую можно было бы зацепиться, чтобы узнать что-то новое или хотя бы отвлечься, ей попадались порой автобусы с беженцами, направляющиеся к казармам на материке или к летним лагерям на побережье: сквозь грязные стекла виднелись старушки в цветастых платочках, завязанных под подбородком, детишки, которые прилипали мордашками и ладошками к окнам автобуса; их глаза, черные, светлые, карие или просто пустые; мальчишки, откинувшиеся головой на спинку кресла. Эти автобусы почти никогда не останавливались в городе, где, в отличие от всей остальной страны, можно было бы услышать знакомый язык и где они, вероятно, не чувствовали бы себя так потерянно. Альма знала, что не всем удавалось пересечь границу – например, рома, которых ее отец называл народом ветра, отсылали обратно: с этими миролюбивыми лицами без гражданства, неспособными записаться в армию, чтобы воевать на чьей-то стороне, обращались как с преступниками, и полицейские с автоматами смеялись над ними и обзывали трусами.

Альма крутила педали, стоя на проржавевшем велосипеде, убегала от новой домашней ауры и новостей и думала о Вили. Она прочесывала все газеты в надежде найти его фотографии, но Вили как будто покончил с прошлой жизнью.

Иногда она разговаривала с дедом о том, что происходит. У него была железная уверенность во всем: Хорватия должна быть независимой, равно как и Словения, Далмация – это был выход к морю для немецких стран, – она когда-нибудь была в Опатии?[42] – buen retiro[43] австро-венгерской аристократии. Экономика там развивалась вовсю, и теперь пришло время перестать воевать друг с другом, как любят эти горячие головы, южные славяне, дать каждой нации шагать навстречу своей судьбе. У деда не было никаких колебаний, карта для него была простой. После таких разговоров Альма еще острее чувствовала отсутствие Вили и компаса своего отца, замечала, как легко увлечься ясными и понятными идеями. Но факты оставались грязными и мутными.

С приходом весны появились известия об осаде Сараева, и она задумалась, где Вили, на чьей стороне он теперь, – она понимала, что боль от его побега была не чем иным, как страхом потерять его.

– Я принес тебе подарок, – говорит однажды репортер, только-только вернувшись из столицы социалистической республики, которая разваливается на части. Он возвышается перед столом в редакции: в рубашке и жилете и в горных ботинках, многодневная щетина подчеркивает, что у него были дела поважнее, война в последние месяцы распространилась на все республики. Он бросает в ее сторону, как фрисби, три номера «Политики», социалистической газеты, рупор сербского правительства.

– Ты хочешь, чтобы я поехала туда с тобой?

Когда он входит в редакцию, там становится жарко, в напряженном воздухе разливается адреналин соперничества. Они переглядываются, во взглядах поверх войны и новостей сквозит намек.

– В этом нет нужды, там уже и так толпа.

– Тогда что?

– Я думал, тебе это интересно.

Она берет номер и перелистывает, пытаясь понять, что именно должно ее заинтересовать: параноидальные заголовки, сложная кириллица, которую она читает неуверенно. В городе все истерзаны войной, но есть ли до этого дело кому-либо в остальной части страны? Они же не думают, что это просто очередное непонятное сведение счетов между беднягами, склонными к конфликтам и мелодрамам? Западные туристы все лето фотографировались в водах Сплита, где летний отпуск стоит недорого, Сараево в начинающейся агонии, война будет долгой, и будет разрушен даже Старый мост в Мостаре шестьюдесятью снарядами из минометов, а с ним и его душа – по обе стороны все задержат дыхание, понимая, что на их глазах разыгрывается что-то непоправимое.

Альма встает и смотрит в окно, небо гнетущее, будто купол, серое небо, как в Польше или Франкфурте. Она надевает куртку:

– Я иду выпить кофе, увидимся позже.

Он останавливает ее, схватив за запястье и заставляя обернуться. Ноги у Альмы как у цапли, но все равно она едва достает ему до груди, и он может смотреть на нее сверху вниз. Она вырывает руку, почему, черт побери, они не могут просто пойти в номер гостиницы, трахаться на белоснежных простынях, заснуть ненадолго, забыв о Балканах, прикурить сигарету спичками Drava Osijek и смотреть, как огонек гаснет между пальцами?

– Взгляни на фотографии, вот тебе дружеский совет, – говорит он ей, подмигивая своим волчьим глазом, и выходит из комнаты первым.

Альма вспоминает о фотографиях в «Политике» только поздним вечером, после Лучо, после своей матери, которая, накрашенная и нарядно одетая, безжалостно подрезает орхидеи в гостиной, и отца, который смотрит в кухонное окно, в темноту или в отсутствие света. Альма открывает холодильник, яблоки и яйца лежат там неизвестно сколько, бутылка кефира и яд против червецов. На столе грязные стаканы покрываются пылью.

– Папа?