Читаем Возвращение в Триест полностью

– Погибает целый город, Вили. Они убивают друг друга, соседи, родственники. Ты и понятия не имеешь о тех, кто приехал вычистить город. Это не армия, не только… Они творят чудовищные вещи, не то, что делают обычные солдаты.

– И кто же они тогда такие?

– Народное ополчение. – И добавляет: – Сербское.

Это слово пересекает комнату по натянутой стальной нити, выстрел с точным прицелом. Отец знает, что говорит. Плевать ему на Вили в тот момент, после всего, что он видел.

Альма смотрит на гримасу боли, которая искажает лицо отца, и ей кажется, есть нечто более личное, чем просто гибель города, не только дети и гражданские, брошенные в логове смерти, он оставил в осажденном городе кого-то дорогого, кого больше никогда не увидит и с кем ему было трудно расстаться. Он бежал, потому что поставил Альму и ее мать на первое место, сделал это не раздумывая, но теперь уже не так уверен, его разрывает тревога и чувство вины, и он срывается на Вили.

– По ночам слышны крики в темноте. Ты не представляешь, что это такое, слушать в ночи крики тех, кого пытают, – продолжает он, хотя в этом нет необходимости.

Вили отступает назад, теперь он прислонился спиной к дверному косяку, он так бледен, что, кажется, еле стоит на ногах.

– Они пытают людей в хлевах, ломают им кости, бьют ногами в висок и бросают на земле умирать.

– Ты знаешь, кто это делает, правда? Ты уверен?

Отец не отвечает, и долю секунды Альма надеется, что он собирается применить один из своих отвлекающих маневров, способных спасти ситуацию, рассказать какой-нибудь анекдот c черным юмором, который рассмешит даже на похоронах.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – отвечает отец вместо этого.

– Конечно! Я понятия не имею ни о чем, правда? Но смотри-ка, я-то один из них, а ты нет…

– Ты никто, – перебивает его отец, тоже вскакивая на ноги, его переполняет возмущение и боль. – Ты мальчишка, который ничего не знает.

С минуту Вили никак не реагирует, Альма видит по его вздымающейся груди, как он часто дышит. И понимает, что он сдерживает слезы, что он лучше умрет, чем даст волю слезам.

– Ты прав, – отвечает он некоторое время спустя, он процеживает слова сквозь зубы, чтобы голос не дрогнул. – Я ничего не знаю, ничего не видел, не был там, в отличие от тебя. Но это моя страна.

Он больше ничего не говорит и поднимается в свою комнату. В тот же вечер он уходит.

Долгие годы Альма выстраивала стену вокруг того, что случилось тем утром в доме на Карсте, когда на заре тараканьего цвета летали слова, которых уже не вернуть, по крайней мере при свидетелях. Когда она потом переехала жить в столицу, времена изменились, и всем уже было плевать на Балканы, война быстро выветрилась из сознания, и Альма смогла проскользнуть незаметно, никто не помнил ее статьи, которые она когда-то писала. Но теперь вооруженное противостояние вернулось в Европу, и все очень удивились: как будто все мировые соглашения справедливы и границы нерушимы.

Как-то вечером главный редактор появился за ее спиной, когда она сидела на рабочем месте. Он так изредка делал, Альма услышала его шаги и быстро закрыла окошко Chrome. Тот понял, что она не просто смотрела видеоклип ради развлечения. Инстинкт подсказывал ему, что Альма так просто не расскажет, в чем дело; он придвинул стул от соседнего стола и устроился поудобнее.

– У нас впереди целый вечер, – сказал он шутливо. – Ты смотрела что-то такое, что должно меня заинтересовать, да?

Он был хорошим главным редактором, иногда они спорили по мелочам, но он не вмешивался в то, что Альма пишет, а если вмешивался, то почти всегда оказывался прав.

– Просто клип на одну песню. Еще полчаса – и я сдаю материал, ладно? – Альма попыталась сменить тему.

– Ты уже сдала. Что ты там смотрела?

– Ерунду.

Он понял, что нужно заходить издалека.

– Что ты думаешь про этот новый конфликт?

– То же, что все остальные.

– Сомневаюсь.

– Ну да, оружие и национальное законодательство, атлантизм… – она снова открыла файл с макетом статьи.

– Что ты еще об этом знаешь?

– Ничего.

Она не стала говорить ему, что ей приходится избегать обсуждений конфликта с интеллектуалами, что их готовность жертвовать далекими человеческими жизнями во имя лучшего будущего предусматривает только, чтобы мир подстраивался под их представления. Он все равно бы ее не понял, потому что сам принадлежит к этому кругу.

– Тогда расскажи мне, что ты смотрела? – наседал он.

– Видеоклип, я же сказала.

– Покажи мне, я тоже хочу посмотреть.

– Это тебе неинтересно, – возразила она, но снова открыла окошко Chrome. Загрузила видео сначала. Группа называлась Zaprešić Boys, песня «Moj Vukovar». Они пересмотрели клип вместе, с начала и до конца, не перемолвившись ни словом, ни взглядом не перекинувшись: жалостная песня, какой умеет быть балканская поп-музыка.

– Расскажи мне, что случилось в Вуковаре, – попросил он ее.

– Ты и так знаешь.

– Я ничего об этом не знаю.

Альма в ответ упрямо молчит, и он понял, что ее не провести. С ней не всегда годилась роль главного редактора. Но он им был и умел добиваться своего.

– Скажи мне, что я должен понять из этого видео.