Читаем Возвращение в Триест полностью

Это места ее детства, террасы пляжа, которые называют в народе Тополини[34], потому что они напоминают по форме уши диснеевского Микки-Мауса, скалы, с которых мы ныряли, соревнуясь в прыжках «подковой» – знаменитых триестинских прыжках в воду, когда надо сначала распластаться, как летучие мыши, а у самой поверхности сложиться «подковой», как нас учили старшие братья и сестры и никто во всей стране не мог повторить. Лето здесь было бесконечной чередой ныряний: мы бросались в воздух, раскинув руки и ноги, плюхались в воду, вылезали, замерзшие, по скользким ступеням и бежали завернуться в полотенце, тут же отбрасывали полотенце на голубые лавочки, чтобы снова нырять.

Когда Альме семь, и одиннадцать, и тринадцать лет, она проводит летние месяцы на пляжах Тополини, приезжает туда на автобусе, а когда постарше – на велосипеде: едет с ним на трамвае от дома на Карсте до пьяцца Обердан и потом крутит педали вдоль бульвара Мирамаре до сосновой рощи. Сюда приходит разношерстная компания детей разного возраста, сплоченных необходимостью занимать одну территорию и тем, что их родители слишком измотаны или невнимательны. Городские пляжи, как ирландские пабы, объединяют всех: здесь смешиваются богатые с бедными. Те, у кого кровать заправляет горничная, те, у кого отец работает в Германии, и те, кому приходится присматривать за матерью, чтобы она не натворила бед, те, у кого есть с собой завтрак, смешиваются с теми, у кого его нет.

В пластиковых шлепанцах, футболках флуоресцентных цветов и плавках. Мы все умеем плавать, кого-то, может, и учили специально в начале прошлого лета или зимой в городском бассейне, но, скорее всего, мы научились сами, подражая остальным, чтобы не отставать от других, и точно каждого из нас хоть раз сталкивали в воду. Мы ныряем «бомбочкой», американской «бомбочкой», «подковой», оценивая высоту брызг с таксономической точностью. Мальчики и девочки перемешиваются – все просто морские существа.

Летом полоска цемента, из которой состоит пляж Тополини, – это наше царство. Старшие вешают футболки на крюки под навесами, младшие выстраивают вдоль кромки воды оазис из шлепанцев и одежды, которые в итоге пропитываются морской солью. Мы все худые, мускулистые. Мы легко загораем. Дикари, определяющие время по солнцу. Каждый год к племени добавляется кто-то новый, а кто-то откалывается, приходят малыши, старшие уходят на купальни Аусония, более городские и менее буйные, где царит фицджеральдовская атмосфера, подходящая для ухаживаний.

В свое первое лето в городе Вили приходится нехотя тащиться за Альмой купаться, поначалу он вообще не представляет, как тут «ходят купаться», где именно это самое купание, вызывающее у всех такое возбуждение и нетерпение, стоит только произнести это слово, так что ему остается только пойти за ней, чтобы разобраться, в чем тут дело.

К племени Тополини в то лето добавились еще двое детей из дома у часовни за станцией, Лучо и Аида, дети изгнанников: ходят слухи, что отец лупит Лучо пряжкой ремня, поэтому он носит боксеры до середины бедра, а не плавки-слипы, как все. Аида постарше, но купается с малышами из-за брата. Она носит красный цельный купальник с большим вырезом: у нее уже появилась грудь, и с утра до вечера Аида страдает от скуки – ныряния и галдеж ей совершенно неинтересны. В отличие от Вили, который сливается с племенем по способности проводить целые дни в воде, не стуча зубами, и умеет нырять с разбегу и касаться моллюсков на дне, Лучо и Аида даже не заходят в воду. Она с нарочитой медлительностью мажет кремом бедра и шею и прячет лицо под соломенной шляпкой, которая даже у самых оголтелых отбивает охоту брызгаться водой. Лучо же развлекается тем, что бросает в море малышей, подхватив их за руки, ему принадлежит последнее слово, когда надо оценить высоту брызг, и он авторитетно рассуждает о том, кто как вошел в воду, ни разу в жизни не совершив ни одного прыжка; если кто-то боится прыгать c пирса, он не преминет выдумать новое обидное прозвище и насмешку, которые все тут же подхватывают и повторяют под взрывы хохота. Он искрометный, жестокий. Он ни с кем не дружит.

Иногда Лучо подсаживается к Альме перевести дух или поесть мятное мороженое, рассказывает о дедушке с бабушкой, сбежавших от этих ублюдков Тито: им пришлось в спешке покинуть виллу на заливе под Порторожем, оставив там свою левретку, югославы забрали у них все, даже горничную оприходовали, воспользовались ею как следует, подмигивает он с блеском в глазах. С Лучо на пляжи Тополини приходит новый жаргон. Он не знает ни слова на городском диалекте, на котором говорят в университете или в домах в центре, он говорит на литературном языке. И его речь изобилует намеками, которые никто из детей не в силах расшифровать, он явно козыряет сексуальными подтекстами, и их это сражает наповал.