Читаем Возвращение в Триест полностью

Когда Альма была маленькая, они доходили до кладбища Святой Анны изучать надгробия на известных могилах, до Ризиера-ди-Сан-Сабба[30], не так давно открытого для публики. Дед удерживался от лекций по истории, зато рассказал ей о Диего де Энрикесе, который недавно погиб при загадочных обстоятельствах (много лет спустя в столице Альма не сильно удивится, когда обнаружит, что многим людям из политики известно имя Энрикеса).

Когда нацисты спешно покинули Ризиеру, чтобы не попасть в руки союзников, или людей Тито, или партизан, которые входили в город, Диего де Энрикес, ученый и коллекционер, обладающий историческим чутьем, бросился в Ризиеру и три дня и три ночи посреди разгрома и беспредела переписывал в свои тетрадки надписи, которые узники лагеря нацарапали на стенах камер. На третий день, когда он проснулся, стены были свежевыбеленными, разобрать надписи уже стало невозможно.

– Это сделали нацисты?

– Нет, они уже убежали.

– А кто же это сделал?

Дед не ответил.

– Знаешь, как он умер? Несколько лет назад у него сгорел дом и, видимо, вместе с ним и тетради. В ту самую ночь, когда возникли проблемы с телефонными линиями и его сыну поменяли номер, так что он был недоступен до следующего вечера.

– Что было в этих тетрадях?

– Имена, schatzi, списки имен тех, кто сдавал евреев и партизан и других людей, которые пришлись не по вкусу, после чего их отправляли в Ризиеру или депортировали в концентрационные лагеря Германии.

– Кто они были?

– Те, кто сдавал?

– Да.

– Обычные горожане.

– Ты знаешь, кто именно?

– Нет, но достаточно посмотреть на тех, кто обогатился совсем недавно.

В те дни, когда Альма пытается отделаться от Вили или, по крайней мере, видеть его как можно меньше, дед уже не так легок на подъем, как в ее детстве: он опирается на альпеншток без железного наконечника, и их прогулки ограничиваются окрестностями холма Сан-Вито. Так, он предпочитает навестить мемориальный постамент в память о Винкельмане[31], чтобы еще раз рассказать о жестокой смерти, подстерегавшей немецкого археолога в их городе, от руки юноши-чужестранца: задушенный шнурком и пронзенный кинжалом в живот, он семь часов умирал в агонии, после чего был похоронен в братской могиле. Говорили, что это разборки между извращенцами, но на самом деле, как объяснял дед, этот мальчишка, работавший в Вене помощником повара, гарсоном, ловко вытащил из карманов Винкельмана не только медали из чистого золота, подаренные ему императрицей, но, вероятно, также послание, которое надо было передать понтифику.

– Знаешь, императрица никогда не приезжала в город, но занималась им издалека, и благодаря ей…

И вот в разгар этих ритуальных историй, наполненных интригами и ложными следами, в душу Альмы закрадывается тревога: дед внезапно теряет нить, взгляд становится детским, немного растерянным, и она замечает, как он тычет и тычет тростью в мостовую, будто пытается выковырять оттуда слова, которые никак не хотят всплывать в памяти. Альма кладет ладонь деду на руку, в кои-то веки они не спорят из-за имперских мифов, она подводит его к каменной скамейке в тени собора. Альма никогда не воспринимала своего дедушку как старика, он всегда был для нее одинаково старым: газета, развернутая на выступающем брюшке, и такой вид, будто ему не терпится рассказать пикантную сплетню.

Альма отходит к киоску купить два оранжада с трубочками и приносит их на лавочку: дед как будто пришел в себя и теперь снова непринужденно болтает. Он всю жизнь только тем и занимался: знакомился с интересными людьми, читал книги, газеты, политические брошюры, но главное, упражнялся в том, чтобы придать красивую форму тому, что узнал: тестировал интересные истории за ужинами в гостиных старого города, оттачивал их на горных прогулках с бабушкой и в дни прибоя на парусниках, когда они бросали якорь у побережья Истрии и растягивались на носу почитать и обсудить, что происходит в мире. Поэтому у его историй есть ритм, они завораживают, но в них нет спонтанности. Альма их знает наизусть, она могла бы пересказать их слово в слово и подозревает, что для деда важнее производимый эффект, а не смысл.

– Дедушка, почему ты ненавидишь папу? – спросила она его тогда, осознав, что не уследила за своим голосом и он возвысился на октаву, прозвучал более агрессивно.

– Ненавижу? – Дед пристально на нее смотрит.

– Ну ты же его ненавидишь.

– Нет, я не сказал бы, что ненавижу твоего отца.

– Мама говорит, что да, – врет она.

– О, твоя мама всякое думает. Это называется «проекция».

– Но ты никогда не хотел с ним познакомиться.

Он отпивает оранжад через соломинку со старомодной элегантностью. Его взгляд теряется где-то в заливе, прозрачный воздух высекает очертания белого замка эрцгерцога, обожавшего ботанику, и береговую линию в сторону Венеции. Альма думает, что дед уже забыл про ее вопрос, и готова отступить. Ведь вопрос вырвался у нее непроизвольно: она устала и взвинчена из-за Вили.

– Видишь ли, schatzi, о твоем отце я ничего не знаю, но это не так важно. Главное, твоя мать о нем ничего не знает. Ты о нем ничего не знаешь.