Читаем Возвращение самурая полностью

«А вот преосвященный Николай сумел вместить в своем сердце среди стольких разных человеческих судеб и маленькую мою. И ведь тоже была война…» – с невольным укором подумал Василий и тут же осудил себя за этот невысказанный упрек: каждый трудится на ниве Господней в меру своих слабых человеческих сил, и не всем сужден нравственный подвиг святителя.

Однако мальчик был, он остался совсем один, и ему нельзя было дать затеряться в суматохе этих неспокойных, совсем не подходящих для маленьких детей, жестоких времен. Василий поклонился отцу Алексию и попросил свести его при первом удобном случае с церковным старостой.

– Да вот он – у свечного ящика, – промолвил отец Алексий, показывая кивком головы на плотного седого мужчину с окладистой бородой.

Проведенные шепотом краткие переговоры, увы, не дали ничего утешительного. Парамон Ильич, так звали старосту, с сокрушением развел руками.

– Верно, была у меня договоренность о сиротском приюте, бывшем Мариинском, с Анной Семеновной, их квартирной хозяйкой, значит, насчет Николушки – так мальца звали. И через пару дней пошел я к ней проверить, как обстоят дела. А она мне прямо чуть не в ноги бухнулась: «Грех-то какой, батюшка Парамон Ильич, – голосит, – недоглядела я малого. Сбег ведь». Спрашиваю, как, дескать, сбег? «А как сказала я ему, собирайся, мол, Николушка – завтра пойдем в приют определяться, так он сжался весь, посмотрел на меня волчонком – и ни словечка. А наутро хвать – ни его, ни одежонки, какую я с ним в приют собрала». Я спрашиваю ее, не прихватил ли паренек с собой чего хозяйского – денег там… Нет, говорит: «Только хлеба краюху да еще медальончик у них был такой на цепочке с портретом барыни. Я прибрала было, думала, может, золотой… И фотки нет, что у них на столе стояла – ну еще где он с барыней снят. Рамочка одна пустая осталась».

– И вы его не искали? – спросил Василий.

– Так ведь где сыщешь, – потупился староста. – Их нынче, безродных-то, вон полная Мильонка.

– Какой же он безродный, – с сердцем возразил Василий. – Чай отца-мать помнит.

– Да это так говорится, – поправился староста. – Про тех, значит, которые без родителей… – Он хотел добавить что-то еще, но умолк под выразительным взглядом отца Алексия.

Священник вместе с Василием вышел из церкви и, когда тот уже хотел раскланяться, придержал его за руку:

– Я так понимаю, что вы будете продолжать поиски мальчика. Бог вам в помощь в этом добром деле. А я, со своей стороны, обещаю вам: сделаю все, что в моих силах. Чувствую в нестроении этой детской судьбы и свою вину.

* * *

Странное испытываешь чувство, когда положение автора позволяет тебе взглянуть на события и с другой стороны: велико искушение «подправить» судьбу – столкнуть как бы случайно людей, которые никак не могут встретиться; ответить на вопросы, которые порой мучительно ищут герои, а ты-то, автор, уже знаешь ответ…Но у повествования есть свои законы, а автору не дано право ни встать над происходящим, ни вмешаться в него. Единственное, что я могу с позиции сегодняшнего знания, так это рассказать, что происходило с мальчиком в матросском костюмчике в то время, когда остальные герои моего повествования потеряли его из виду. Воспоминания Николая Васильевича Мурашова позволяют мне сделать это.

* * *

Мама уже начала было оправляться от простуды, когда оказалось, что беды совсем не собираются нас оставить. Я подслушал разговор, который однажды затеяла с матерью наша квартирная хозяйка. Во все время маминой болезни она, чем могла, помогала нам: вызвала доктора, приносила еду и горячий чай с малиновым вареньем. Но чем дольше отодвигалось мамино выздоровление, тем чаще я примечал на лице хозяйки недовольство и нетерпение. Так тянулся не один месяц. И к весне 1919 года, едва маме заметно полегчало, хозяйка не вытерпела:

– Вот что, барыня, вам, я понимаю, несладко приходится. Вон последние золотые часики без выкупа стащила я для вас в ломбард. Жаль мне вас, да ведь и я тоже живая Божья тварь – мне есть-пить надобно. Долга за кватеру я с вас спрашивать не стану – откуда вам взять-то. А только съезжайте вы от меня, Христа ради, освободите комнату.

Она долго еще причитала что-то, но я слышал только: «есть-пить надо» и «съезжайте, ради Христа».

Наутро мама твердо сказала мне: «Николенька, мы здесь больше оставаться не можем. Мы пойдем искать другую квартиру».

Бог знает, чем она собиралась расплачиваться за это другое жилье, но я быстро собрался, отобрал из ее ослабевших рук узел с нашими пожитками, и мы вышли из уютного домика с голубыми ставнями в неизвестность.