Читаем Возвращение самурая полностью

Предполагалось направить гардемаринов на стоящий в бухте ледокол и взломать лед, отделяющий остров от города, чтобы сочувствующие большевикам солдаты не могли переправиться по льду во Владивосток.

Но, предупрежденный этими солдатами, Сергей Лазо один, без охраны, появился в казармах офицерской школы…

* * *

Придя в фотографию, Василий еще не успел сбросить пальто и отогреть замерзшие руки, как Петр Иванович бросился к нему с последним номером подпольной газеты «Коммунист»:

– Василий Сергеевич, голубчик, вы только почитайте – какие слова он им сказал, этим мальчишкам, гардемаринам! Как это «кто»?! Лазо, конечно, – командующий. Вот посмотрите…

Василий взял протянутый ему листок. «За кого же вы, русские люди, молодежь русская?» – прочитал он вынесенные в заголовок строки.

Он никогда не видел Лазо, не встречался с ним. Но под каждым словом, сказанным этим человеком, он мог бы подписаться с открытым сердцем. Он читал, и ему казалось, что это он стоит там, в казармах офицерской школы на Русском острове, и бросает в притихшую, но все еще враждебную толпу горячие слова: «Вот я пришел к вам один, невооруженный… Можете взять меня заложником, убить можете… Перед вами Владивосток – этот чудесный русский город, последний на вашей дороге. Вам некуда отступать: дальше чужая страна, чужая земля и солнце чужое… Мы русскую душу не продавали по заграничным кабакам, мы ее не меняли на заморское золото и пушки. Мы не наемники, мы собственными руками будем бороться за Родину, против иноземного нашествия! Мы грудью защитим нашу землю! Вот за эту Русскую землю, на которой я сейчас стою, мы умрем, но не отдадим никому!»

– Если бы там, на Русском острове, прислушались к Лазо, это многое бы решило: меньше крови бы пролилось, – раздумчиво сказал Петр Иванович. – Вон даже земская управа пошла на компромисс: обратилась к консульскому корпусу с нотой, что устранение генерала Розанова – это преобразование демократическое и не требует иностранного вмешательства как чисто русское дело.

– Должны прислушаться! – убежденно сказал Василий, и строка из Библии «В начале было Слово» невольно припомнилась ему. Он понимал с детства ее высокий смысл, но и в обычном бытовом значении горячо сказанное правдивое слово значило и решало многое. Ему по душе была эта забота о том, чтобы намеченный переворот прошел как можно бескровнее, даже если за этим крылось явное неравенство сил, которое было не в пользу большевиков: пока Приморье наводнено войсками интервентов, брать власть большевикам равносильно самоубийству.

Шапками японцев не закидать: в Приморье, как точно знал Василий, сосредоточено сейчас более 175 тысяч японских солдат. В открытом бою партизан ждет неминуемый разгром – это хорошо понимали и командующий партизанскими силами Лазо, и большевистское руководство края.

Сложность момента в том и состояла, чтобы на глазах японцев свалить генерала Розанова и в то же время не дать им даже малейшего повода выступить на его защиту.

– Тут ведь еще один веский довод есть в нашу пользу, – понизив голос, продолжал разговор Петр Иванович. – Из Омска по нашим каналам пришло, что Колчак разбит окончательно, захвачен и расстрелян. Нет больше за Розановым никого. Думаю, что и японцы это понимают.

Василий молча кивнул головой. Странное чувство охватило его при этом известии. Издевательская залихватская песенка, услышанная как-то на базаре от чумазого мальчишки-беспризорника, припомнилась ему: «…мундир английский, погон японский – правитель омский!» И хотя за время общения с капитаном Меньшовым он насмотрелся и наслушался всякого, да ведь не все же были такими, как этот капитан.

Были люди, искренне уверенные в том, что мир, в котором они жили до этого великого разлома, и есть настоящая, подлинная Россия, в которую теперь пришла беда («нестроение», как сказал, по другому, правда, поводу, отец Алексий). И они защищали эту свою Россию, страну своего детства и юности – монархию, на верность которой они присягали. И за эту верность Василий не мог их не уважать, хотя видел и правду их противников.

Он понимал, что Петр Иванович вряд ли одобрил эти его чувства, а спор по этому поводу был бы тяжелым и вряд ли привел к каким-нибудь результатам. И он промолчал.

Трудно сказать, как понял Кузнецов это его молчание, но он предпочел перевести разговор в чисто практическую плоскость: спросил, не замечается ли, по мнению Василия, какой-нибудь подозрительной активности японских военных – чего-нибудь такого, что свидетельствовало бы о подготовке к выступлению.

Василий сказал, что, судя по накладным, в город прибывает все больше оружия и боеприпасов, а еще вчера, спускаясь из переулка на Светланскую, он увидел отряд японских солдат, которые, судя по снаряжению, только что сошли в порту с корабля и направлялись в казармы.

– Да, японцы, видимо, не перестают втихомолку подтягивать подкрепления… Неужели все-таки не удастся избежать вооруженного столкновения? – раздумчиво заметил Кузнецов. И они еще раз занялись обсуждением обстановки в городе.