Читаем Возвращение самурая полностью

Теперь салон мог похвастаться и своей клиентурой – не только рядовыми обывателями, раньше забредавшими к фотографу по случаю семейных памятных дат. В витрине красовались на подретушированных снимках таинственные дамы в модных широкополых шляпах; оказавшиеся из-за революции в бессрочном отпуску мужественные прапорщики с полученными по случаю ранения Георгиевскими крестами; и, главное, надменные британские морские офицеры, бесшабашные матросы-янки и непроницаемые японские поручики в круглых очках. Этим последним больше всего нравилось запечатлевать себя на фоне экзотических зарослей рядом с якобы подстреленными лично амурскими тиграми.

По совету Петра Ивановича Василий приобрел себе дешевый, но надежный «Брауни» последней модели (американская фирма «Кодак» пустила эти фотоаппараты в продажу всего по доллару за штуку) и легкую складную бамбуковую треногу в брезентовом чехле. С этим снаряжением он скоро примелькался как праздным городским обывателям, так и бдительным японским патрулям. Этих особенно устраивало, что господин с «Брауни» совершенно равнодушно проходит мимо военных объектов, не расчехляя своей аппаратуры, зато охотно откликается на просьбу сделать фото «на память близким», правда, оговариваясь, что он еще только учится и снимок может не получиться.

Все свое свободное от службы и тренировок время он проводил в лаборатории фотосалона, и это уже никого не удивляло: был пущен и всеми, кого это интересовало, проверен слух, что господин Ощепков стал совладельцем фотографии на Полтавской. И было совершенно естественно, что он старается поглубже вникнуть в новое для себя дело. Определенной гарантией благонадежности был уже сам адрес салона, не говоря о его респектабельных клиентах.

Что касается самого фотодела, то оно просто зачаровывало Василия своей кажущейся таинственностью. Несмотря на вполне научные объяснения Кузнецова насчет светочувствительных материалов, коими покрыты фотопластинки, фотопленки и фотобумага, а также сугубой химии проявителей и закрепителей, остановленное фотоаппаратом время казалось чудом.

Особенно нравился Василию процесс печатания снимков. Каждый раз волнующими оказывались мгновения, когда в свете красного лабораторного фонаря на погруженной в раствор бумаге вдруг медленно всплывали дома, деревья или контур чьего-то лица. Первое время Василий так увлекался этим процессом, что неизбежно передерживал бумагу в проявителе, вызывая воркотню своего учителя о сплошных убытках на фотоматериалах.

– Не ошибается тот, кто ничего не делает, – добродушно успокаивал его Василий. – Научусь.

* * *

Между тем любительские и, на первый взгляд, вполне безобидные ученические снимки Василия тоже выполняли предназначенную им двойную роль: случайно попавшие в кадр солдаты и офицеры, взводы доблестных союзников, марширующие на припортовых улочках, подтверждали или опровергали данные тех бумаг, с которыми приходилось возиться военному переводчику – господину Ощепкову; фотографии позволяли сделать из этих сведений более точные выводы.

Однажды, помогая своему компаньону навести порядок в архивном собрании негативов, с тем чтобы уничтожить ненужные, случайные кадры, Василий, просматривая пластинки под ярким фонарем фотоувеличителя, невольно вскрикнул и схватил Петра Ивановича за руку:

– Постойте! Откуда это у вас? Это же она! Вдова нотариуса!

Они оба склонились над негативом: в традиционном интерьере прежней фотографии – возле хрупкого бамбукового столика с греческой амфорой – сидела прошлогодняя ночная гостья Василия, внимательно и грустно глядя в объектив. К ее коленям прижимался белобрысый мальчуган в матросском костюмчике.

– Ведь почти год прошел… Но у вас же, наверное, сохранилась копия квитанции? – воскликнул Василий. – Там должен быть адрес. Я припоминаю имя: ее звали Анастасией. Где-то у меня записана и фамилия.

– Ну конечно! – успокоил его Петр Иванович. – Книги записи клиентов я обычно веду аккуратно. Вот здесь на пластинке, в уголке, есть и дата. Сейчас найдем.

Искать пришлось недолго.

– И что вы собираетесь делать с этим адресом? – прищурился Кузнецов. – Я бы, знаете, не рекомендовал вот так прямо туда наведываться. Мало ли что…

– А чем я, собственно, рискую? – удивился Василий. – А может быть, эта женщина уже дошла до крайности и нуждается в помощи? К тому же там ребенок. Каково ему, если с матерью что-то стряслось?

Лицо Василия потемнело. Петр Иванович вдруг вспомнил, что его собеседнику в детстве довелось оказаться в такой же ситуации, и понял, что дальнейшие возражения совершенно неуместны.

Мне думается, что на самом деле дело было не только в собственных детских впечатлениях Василия. Воспитанный православной церковью, он просто не мог воспринимать чужую боль и беду иначе, чем свою собственную.