Читаем Возвращение пираньи полностью

Те, кого Кацуба от души приветствовал, видимо, не узрели ничего подозрительного – иначе подполковник открыл бы огонь первым без неуместного в такой ситуации благородства. Он махал то автоматом, то свободной рукой, заорал что-то насчет «революсьонарио» («Не переборщил бы, – забеспокоился Мазур. – А впрочем, ему виднее...»), перегнулся за перила над заранее вывешенным штормтрапом.

Слышно было, как с ним громко обмениваются непонятными фразами, Мазур выглядывал из-под брезента одним глазком, держа свою СЕТМЕ в полной готовности. Ага, ему бросают конец, и Кацуба не особенно ловко привязывает его к перилам... насколько Мазур мог рассмотреть кусочек реки из своей неудобной позиции, в большой, формой смахивавшей на мыльницу лодке народу хватало, не меньше пяти...

Шестеро. Один за другим они взобрались на палубу, неуклюже управляясь с трапом, заоглядывались, спрашивали что-то – у четверых оружие уже за спиной и на плече, только двое, видимо, особо недоверчивые, держат свои короткие трещотки наготове. Ну, с вас и начнем...

Он напрягся. Знал все заранее, но, как оно обычно и бывает, крик Кацубы обрушился громом с ясного неба:

– Паре, манос арриба!

И он резанул очередью поверх голов.

Четверо так и присели, закрывая головы руками, один было развернулся на полусогнутых в сторону Кацубы – только тот нажал на спуск раньше, и противника швырнуло на перила. Аккуратной очередью патронов в шесть Мазур положил второго. Выпрыгнул из-под брезента, встал у перил верхней палубы и для вящей убедительности дал еще одну очередь поверх голов, чтобы окончательно прониклись жестокой новизной ситуации.

В молниеносном темпе Кацуба разоружал ошалевших гостей, ожидавших совсем другого приема и потому расслабившихся. Мазур страховал его сверху, улучил миг, чтобы глянуть в сторону рубки – что ж, Ольга заслуживает похвалы, не палит, не скачет, дисциплинированно занимает исходную позицию, поскольку не получила от него сигнала...

Все, можно спускаться. Он остановился метрах в трех от четверки, еще не успевшей в полной мере осознать горечь плена. Обычное зрелище, ничего нового – смесь испуга и злости на лицах, ошарашенность понемногу проходит...

Не теряя времени, Кацуба заорал что-то. Не получив ответа, ударил очередью в доски палубы совсем рядом с чьими-то подошвами. Брызнула щепа, сидевший на корточках молчун от страха свалился на пятую точку, но рта так и не открыл.

Плавным движением Кацуба вырвал из-за пояса револьвер, навел на молчуна, потянул спуск. Выстрел. Ближайшего к оседавшему мертвецу пленника забрызгало багрово-белым, он втянул голову в плечи, издав нечто среднее меж стоном и воплем.

Никаких эмоций Мазур не испытывал. На войне, как на войне, они сюда не кофей гонять пришли, мы их сюда не звали... Они первые начали. Пресловутое экстренное потрошение – процедура предельно жестокая, но необходимая. Кто-то должен, наконец, сломаться, а если нет – продолжим...

Ага! Тот, которого на совесть обдало кровью и мозгами, пронзительно, торопливо заорал – что-то осмысленное, пусть и непонятное. Сломался, такое впечатление...

– Что? – спросил Мазур.

– Пока что – жить хочет, и не более того, – отмахнулся Кацуба, прорычал что-то на испанском.

Они с пленным с минуту то ли спорили, то ли торговались. Потом говорил один Кацуба. Потом – один пленный. Наконец подполковник осклабился:

– Испражняется... Короче, мон колонель, к нам понемногу поспешает целая флотилия. Четыре кальяпо, баржа на буксире у катера, еще один катер... Из и г р о к о в – человек десять, остальные – окрестные индейцы, их попросту согнали и запрягли. Симпатия твоя предугадала все четко...

– Далеко они? – спросил Мазур, не имевший времени обижаться на «симпатию».

– Километрах в трех, – сказал Кацуба. – Они по-черепашьи тащатся – равнение держат на самых тихоходных, сиречь на плоты. Ну, дело понятное – хоть и посадили на каждый кальяпо по своему хилому мордовороту, но опасаются, что «индиос» могут улучить момент, шарахнуть надсмотрщика багром по голове и драпануть в чащобу подальше от высокой политики... А эти вырвались вперед – не терпелось им, эстетам, первыми добраться до новенького оружия... я, циник старый, подозреваю, и до толстых бумажников «буржуазных свиней», идея идеей, а жрать-то хочется... Пора красиво уходить.

– Самое время, – кивнул Мазур, перегнулся через перила.

Неплохая моторочка, вместительная, сюда и десять человек запихнуть можно... Он замахал рукой Ольге:

– Быстренько за вещами! Переодевайся в темпе!

Вместе с Кацубой они погнали пленников на корму. Одного за другим спихнули в трюм – последнего пришлось поторопить вовсе уж невежливым пинком. С помощью Фредди водрузили на место крышку люка.

– Они ж его там придавят за нестойкость перед врагом... – хмыкнул Мазур.

– Их внутреннее дело, – отмахнулся Кацуба. – Ну, быстренько хватаем вещи и сматываемся...

– Эй! – охнул Кошачий Фредди. – А меня вы что, здесь оставите? Я ж воевал, как мог, кто-то из этих, – он кивнул на пассажиров, – непременно заложит, и кормить мне кайманчиков...