Читаем Возвращение пираньи полностью

– Его беда в том, что он наткнулся на профессионала, – громко, через плечо сообщил Мазур напарнику так, словно капитана здесь не было вовсе. – Все эти затейливые приборы, которые ты тут видишь, – стопроцентная гарантия против того, чтобы заблудиться так нелепо, как нам об этом только что пытались спеть... Бог ты мой, какая аппаратура, от лучших фирм... Вот это – курсограф. Отличный, джаповский. Сам сигнализирует о малейшем отклонении от курса. А эта штуковина именуется одограф. В любую минуту покажет истинное положение судна на карте. Это – радиосекстант. Все включено, все работает, понимающему человеку одного взгляда достаточно, чтобы знать: именно на э т о т курс приборы и были заранее настроены... Я так прикидываю, вчера вечером им этот курс и задали. З а д а л и. Целеустремленно шли именно сюда. Будут возражения из зала?

На капитана жалко было смотреть. Он даже не сопротивлялся, когда Кацуба, ради психологического воздействия приложив пару раз по почкам, швырнул его в угол. Там толстяк и остался – растеряв остатки вальяжности, хныча, косясь на их оружие, что-то возбужденно тараторя по-испански, то и дело вытягивая руку над полом, словно отмечая высоту невидимых, невысоких столбиков.

– Детушки малые, – холодно сказал Кацуба. – Мал мала меньше. Ну а дальше идет стандартный набор: запугали-затянули-запутали... Он понятия не имеет, каковы цели этих коварных бандитов и ради чего корабль загнали именно сюда, просит душу отпустить на покаяние, детушек не сиротить, обещает со следствием чистосердечно сотрудничать...

– Понятия не имеет о целях, говоришь? – задумчиво протянул Мазур. – Постереги-ка его, скота...

Он выбежал из рубки, грохоча подошвами, ссыпался по белой лестнице и кинулся на корму. Ольга в позе заправского ковбоя – ноги широко расставлены, винтовка на сгибе руки – стоит метрах в десяти от плотной толпы, где чуть слышно похныкивают женщины, поскуливают детишки, угрюмо молчат мужчины...

– Отойди-ка, – сказал Мазур.

Оттеснил ее с огромной, квадратной, натуго затянутой брезентом крышки грузового люка. Торопливо, но без лишней суеты принялся развязывать узлы, распутывать петли желтого троса. Одна сторона... вторая... третья...

Отбросив пинком некстати попавшийся грязный чайник, не без усилий оттащил в сторону огромный брезент. Сделал несколько шагов в сторону толпы, секунду поразмыслив над лингвистическими проблемами, выбрал английский:

– Ты! Ты! Ты! Сюда, живо! Дружненько взялись, дружненько подняли... раз, братцы, раз!

Быть может, те, в кого он наугад тыкал пальцем, английского и не понимали, но его жесты были отнюдь не загадочными. Трое мужчин бочком-бочком выбрались из толпы, постояли, помялись и, убедившись, что никто их не собирается расстреливать, двинулись к люку.

– Тьфу ты! – воскликнул Мазур. – Ну и замотался же! Ольга, переведи им – пусть поднимут люк... Я и забыл, что рядом переводчик...

Она звонко выкрикнула длинную фразу. Подавая личный пример, Мазур первым взялся за край тяжеленной крышки из хорошо оструганных досок – все же на совесть делают, а у нас непременно торчала бы пара сучков да пучок заноз, – напрягся.

Крышку отвалили вмиг. Присев на корточки, Мазур заглянул вниз, в душный мрак. Трюм был невелик и оказался заполнен чуть ли не до люка. Попробовав верхний ряд бочонков ногой, словно нерешительный купальщик воду, Мазур убедился, что под его весом штабель не рассыплется.

Спрыгнул вниз. Оказался в люке по плечи. Бочонки были не такие уж большие, литров на сорок. Аккуратненькие, крепко сбитые из дубовых досок, с блестящими обручами. Примерившись, Мазур ухватил один, оказавшийся гораздо легче, чем представлялось, рывком вздернул, поднял до груди и перевалил на палубу, от натуги издав явственный звук, какими славятся штангисты, но вот для кабальеро в присутствии сеньориты произвести такой шум – сущий позор…

Ольга воспитанно притворилась, будто ничего не произошло, а может, и в самом деле не обратила внимания из-за опасной серьезности момента. Сначала Мазур хотел без затей грохнуть бочонок о палубу – подозрительно малый вес уже сам по себе свидетельствовал, что дело нечисто, – но тут же одернул себя: мало ли что там может быть...

Оглядевшись, в куче брошенных пожитков заметил старое, бывшее в многолетнем употреблении мачете с надраенной до зеркальной гладкости мозолистой ладонью деревянной ручкой. Выдернул его из потрескавшихся ножен из дрянного пластика, поддел обруч, повозился – и сдернул. Подцепил пару клепок, с треском вывернул.

Какое, на хрен, вино... Бочонок был доверху набит небольшими угловатыми предметами в промасленной бумаге. Пачкая пальцы, Мазур извлек ближайший, развернул. Черный, лоснящийся смазкой магазин от армейской автоматической винтовки – австрийская Штейр-АУГ-77, конечно, слишком характерный выпуклый рисунок, чтобы спутать с чем-то другим – вроде вафельного стаканчика, решетка аккуратных квадратов. Современное оружие себе где-то прикупили господа леваки, ничего не скажешь...