Я лежал на кровати, хмуро уставившись в потолок, и думал о Дьюи, стараясь не принимать в расчет свое представление о нем как о мягком и безобидном человеке и пытаясь понять, как оно сложилось. И наконец я, кажется, нашел ответ. Во-первых, доктор Фредерикс сразу же принял в штыки предположение, что Дьюи — один из постояльцев, поэтому я конечно же должен был принять противоположную точку зрения, как и в любом другом споре с этим человеком. Правда, впоследствии Фредерикс, демонстрируя свою непредвзятость, отступил от своего первоначального мнения и даже пожелал отыскать и расспросить самого Дьюи, но первое впечатление осталось. Во-вторых, Дьюи был для меня кем-то вроде товарища по несчастью, одним из моей команды или кем-то в этом роде. И дело не только в том, что мы оба были здесь чужаками, скрывающими ото всех правду о себе. Я чувствовал в нем родственный душевному настрой, словно между моим желанием строить стену и его стремлением спрятаться в этом доме существовала некая связь.

Однако ни одна из этих причин не была достаточно основательной. Кто-то подстраивал несчастные случаи, и если для любого подозреваемого из моего списка можно придумать какой-нибудь мотив, то это можно сделать и в отношении Дьюи. Даже еще скорее, чем в отношении кого бы то ни было, ведь я знаю о нем значительно меньше, чем обо всех остальных. То есть, подумал я, ему можно приписать любой мотив, объясняющий, почему он скрывается в этом здании, и не составит особого труда связать этот мотив с нанесением умышленных увечий постояльцам «Мидуэя», живущим здесь на законных основаниях.

Начиная, разумеется, с того, что они имеют право находиться тут, а он нет. Или, может быть, он хочет, чтобы здание было в его полном распоряжении, и ревнует ко всем остальным постояльцам.

С Дьюи было связано слишком много вопросов, и эти вопросы не позволяли исключить его из списка подозреваемых. Я поддался эмоциям, а это глупо и непростительно. Мне следовало оставаться профессионалом.

Видимо, причина проявленного мной непрофессионализма крылась в самой атмосфере «Мидуэя». Возникало чувство, будто сидишь на бочке с порохом и не знаешь, в какой момент она взорвется и кто еще пострадает. К тому же все постояльцы по-прежнему несли на себе печать своей болезни. Да еще доктор Фредерикс, по причинам, известным только ему одному, превративший свое враждебное отношение к людям в высокое искусство.

Я встал с кровати и подошел к письменному столу. Сегодня я уже это делал. При взгляде на свои списки я даже забеспокоился — так странно они выглядели. Я и забыл, как сильно отличаются буквы, написанные левой рукой, от моего обычного почерка. Они были похожи на каракули ребенка или сумасшедшего.

Нужно было внести исправления. Удерживая бумагу гипсовой повязкой, я вычеркнул из списка подозреваемых имя Кей Прендергаст и приписал его в конце списка пострадавших. Помедлив еще немного, я неохотно вернулся к списку подозреваемых и написал внизу листа:

«Дьюи».

Глава 10

Кто-то сидел на моей руке. Я лежал, распростертый, на садовой скамейке, а на моей руке кто-то сидел. Было не больно, но я не мог двинуть ею, и это раздражало. Потом подошел полицейский и стал трясти меня за плечо. Он хотел, чтобы я встал и убрался прочь, — он решил, что имеет дело с бродягой, — а я, чувствуя смущение и стыд, думал о том, что когда-то служил в полиции, а теперь вот этот мальчишка презирает меня из-за того, что я сплю на садовой скамейке.

Я открыл глаза, и Боб Гейл прошептал:

— Четыре утра.

— Когда-то я и сам служил в полиции, — сказал я извиняющимся тоном, — но кто-то сидит на моей руке.

— Мистер Тобин, — прошептал Гейл и снова принялся трясти меня за плечо, — проснитесь, уже четыре.

— О! Да. Простите, это я во сне. — Я сел на кровати. — Сейчас приду.

— Хорошо, — шепнул он. — Увидимся.

Боб на цыпочках вышел из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь.

Я чувствовал себя таким старым! Здоровой рукой я откинул одеяло, свесил с кровати ноги и встал — каждое движение сопровождалось скрипом и болью в суставах. Боб перед уходом включил свет, и я стоял под лампой, щурясь и испытывая желание, чтобы меня оставили в покое.

Но выбора не было. Выбора у человека нет никогда — лишь временами возникает его иллюзия, чтобы не иссяк интерес к жизни. Жизнь — только на десять процентов пряник, а на остальные девяносто — кнут.

Я оделся, медленно и неуклюже орудуя левой рукой, и пошел в конец коридора, где находилась ванная, чтобы умыться, однако из этого не вышло ничего хорошего. Впрочем, разочарование разбудило меня даже лучше, чем вода, и, когда я, еле волоча ноги, вернулся в комнату, чтобы сменить мягкие тапочки на туфли, я уже окончательно проснулся и был способен проявить некоторый интерес к тому, что происходит вокруг.