Читаем Восемь племен полностью

Революция 1905–1907 года нашла широкое отражение в творчестве Тана: ей посвящены повести «На тракту», «Дни свободы», рассказы-аллегории «Христос на земле» и «Легенда о Счастливом острове», политические памфлеты «Сон тайного советника», «Опять на родине», стихотворения и многочисленные очерки.

Тану оказалось не по силам дать цельный художественный образ революции, показать революционных рабочих, представить героику и драматизм Московского восстания, понять до конца истинный смысл происходящих событий: сказывалось его народническое мировоззрение и весьма поверхностное знание рабочего революционного движения.

В годы реакции значительная часть демократической буржуазной интеллигенции, восприняв разгром революции 1905–1907 годов как полную несостоятельность революционной борьбы вообще, отошла от революционного движения и обратилась к идеалистической философий, к мистике, к религии, «Тяжелое раздумье между двух, революций досталось нам дорого, — признался Богораз. — Начальство расставило вешалки по всем городам. А снизу выдвигались анархисты, боевики, всевозможные эксы, дружины боевые и разбойничьи. В то время было хорошо тем, кто был связан с партией, но мы, беспартийные, метались».

Несмотря на разгром революции, Богораз продолжал «бунтовать» и пытался «додраться с начальством»; около двадцати раз, по его собственному признанию, он «привлекался к суду по делам политическим и литературным», даже корректуру своего первого собрания сочинений в 1910 году он читал нелегально, сидя в тюрьме. Но этот бунт был бунтом ради бунта, кипеньем крови «огнем неистраченных сил» — порой, без ясной цели и даже иногда без надежды на победу.

Противоречивый, иссушающий мозг и парализующий волю путь «метаний» в полной мере отразился на наиболее значительных художественных произведениях Тана 1908–1914 годов; их герои полны благородных побуждений, полны желания бороться, полны сил, но они — одиночки, которым не дано победить, для них борьба не является социальной необходимостью.

Свой второй «палеолитический» роман «Жертвы дракона» Тан написал в 1909 году. «Получилась чрезвычайно интересная реконструкция возможного (или воображаемого?) быта, обычаев, легенд первобытного человека»[34], — писал в 1929 году об этом романе член-корреспондент АН СССР С. Обручев.

Современная писателю критика ставила «Жертвы дракона» на один уровень с такими популярнейшими произведениями на эту же тему, как «До Адама» Джека Лондона и «Борьба за огонь» Рони-старшего.

В основу романа «Жертвы дракона» Тан положил древнюю легенду «о девушке, отданной дракону, и юноше, защитившем ее». Герой романа Яррий (писатель мыслил его как бы реальным человеческим прообразом христианского святого — победителя дракона Юрия (Георгия) Победоносца) выходит, на бой с драконом, олицетворяющим для писателя — и это очень хорошо чувствуется в подтексте — все земное зло; Тан полон симпатии к своему герою, он восхищается его отвагой, он доказывает, что Яррий должен поступить именно так, как поступил, но все же он, только «слабый боец с его костяным копьем и деревянным луком», и он не станет победителем, он будет жертвой.

Знание ради знания, сила ради силы, работа ради работы, смысл жизни — в действии, смысл революции — в бунте против всего — такова «философия Тана-Богораза, и так она отразилась в его фантастическом романе «Завоевание мира» (1909), изображающем бунт юношей — «космистов», решивших взорвать землю со всем ее населением и улететь в космос, так как общество будущего с его техническим прогрессом и полным изобилием является для юных романтиков тем же олицетворением «сытой пошлости» и «укороченного довольства», каким для юношей, современников Тана, в начале XX века являлась буржуазия. Мотив фатальной обреченности и бесцельности борьбы всех восстающих против угнетения и пошлости сильнее всего выразился в повести «Крылоносный Икар» (1914), созданной на основе известной древнегреческой легенды о Дедале и Икаре. Икар — «юноша», руки которого чисты от крови и грязи, — объяснял Тан смысл образа Икара в своей повести, — искупительная жертва за преступление науки… И в смерти Икара есть как бы оттенок самоубийства».