Собаки как будто обезумели; с визгом и лаем, высунув языки, припадая брюхом к камню и остервенело хватаясь когтями за неровности, все двенадцать животных наперебой лезли вверх, увлекая за собой тяжелую человеческую цепь, висевшую снизу.

— Ах! Ах! — вскрикивал Колхоч.

Нижние почувствовали, что ползут вверх помимо своей воли и что выступы камня сами попадаются им под ноги. Через минуту все они оправились и деятельно взбирались уже на собственных конечностях. Возбуждение своры заразило их тоже, и они вытягивались и извивались вдоль каждой маленькой трещины не хуже собак.

— Ах! Ах! — вскрикивал Колхоч.

Странная процессия, как гигантский темный змей, свернула немного влево и проворно и гибко выползла на бурый и голый череп Щелеватой сопки.

Ваттан сорвал роговые когти и очутился впереди нарты.

— Влево! — кричал он, перепрыгивая с камня на камень.

Сорвав шапку с головы, он размахивал ею в воздухе, возбуждая собак; он забыл даже об осторожности и думал только о том, что они совершили невозможное и теперь, наверное, переймут Мышеедов на самом верху этого подъема.

Другая сторона перевала сходила вниз более покато. Небольшой отряд свернул влево и поспешно двинулся в путь по самой вершине гребня, стараясь, по возможности, не спускаться и желая перерезать обычную тропу караванов на самом высоком пункте.

Через два часа они уже были на месте. Это было мрачное место, какие редко встречаются даже в этих унылых и обнаженных горах. Ущелье лежало, как полуопрокинутое корыто, среди двух высоких бурых стен; нижний конец его заворачивался почти под прямым углом влево, а вверху вилась узкая тропа, огибавшая правый бок Щелеватой сопки, как полуразогнутая спираль.

Нигде не было видно ни людских, ни оленьих следов; Мышееды, очевидно, еще не проходили. Колхоч поместил отряд на другой стороне подъема, за выступом сопки, так что их не было видно с дороги, и оставил вместе с ними собак, так как они могли своим визгом выдать засаду раньше времени.

— Сторожите наш голос! — приказал он оставшимся.

Они вышли с Ваттаном на дорогу и прошли несколько сот шагов, удаляясь от места встречи, потом припали по сторонам тропы, как волки настороже.

Глава одиннадцатая

Мышееды медленно подвигались вперед, гоня перед собой стадо. Они считали себя в безопасности и не хотели торопиться. Дорога для них была праздником. Каждый день они убивали десяток быков и наедались до пресыщения. Можно было опасаться, что до прихода на тундру стадо наполовину уменьшится. Мами при помощи подпасков держала стадо вместе, отыскивала пастбища и защищенные места для ночлега. Она выбирала животных на убой, сберегая упряжных быков с упрямым инстинктом собственницы, который был сильнее ее страха и отчаяния. Мышееды больше не вязали ей рук и оставляли ее ночевать среди оленей, зная, что она никуда не убежит без палатки и саней. Екуйгин и Теуль даже стали помогать ей управляться со стадом, забегая слева и справа, как делали убитые воины. Но последняя ночь перед перевалом принесла ей новую опасность. Рынто, все время с наглой улыбкой наблюдавший за ее движением, внезапно отыскал ее снежное ложе и грубо попытался осуществить свое право господина. Девушка, вся в снегу и в изорванной одежде, вырвалась из его рук, но Рынто не хотел отстать. В темноте, между спавшими оленями, началась бешеная игра в прятки. Девушка убегала вправо и влево, пряталась в ямах и припадала за каменья, но Рынто снова и снова находил ее, руководимый странным чутьем, как раздраженный самец кабарги. Только когда стадо переполошилось и воины, спавшие на его опушке, повскакали с мест, Мышеед оставил в покое девушку. Утром он поднялся на ноги раньше всех и в первый раз стал торопить воинов к походу. Когда стадо двинулось по дороге, он пробрался в передние ряды и стал подгонять оленей длинным бичом, как будто помогая пастухам, но, проходя мимо Мами, он каждый раз, даже не смотря, очень метко попадал ей по полуобнаженным плечам, между наполовину изорванных складок широкой меховой одежды. Мышееды и даже Мышеедки не обращали на это внимания. Они ехали на похищенных санках, сытые и довольные, и даже как будто пьяные от приволья своей жизни. Часть воинов шла сзади и весело перекликалась с ездоками. Женщины пели странным, негромким, как будто мурлыкающим голосом, подставляя слова, какие приходили в голову, и воспевая каждый попавший на глаза предмет.

Начался Щелеватый перевал. Их веселье увеличилось. За этой каменной грядой лежала широкая Телькенская тундра, в глубине которой скрывались их стойбища.

Колхоч и Ваттан ждали на вершине горы по другую сторону перевала, по временам припадая ухом к земле, чтобы уловить отдаленный звук.

Наконец снизу долетело легкое щелканье, похожее на шелест сотен небольших и проворных крыльев. Это олени, идущие по дороге, слегка задевали нога за ногу задними роговыми пальцами своей широкой стопы. Мурлыкающее пение женщин долетело, как жужание больших жуков в густой траве; крики пастухов раздавались, как отдаленное хлопанье бича: «Хак! Хак! Хак!»