Читаем Воронья стража полностью

Наступательный пыл испанцев угас вместе с пламенем ночного пожара, и с утра, моросящим дождем оплакивающего вчерашние потери, потянулись унылые дни осады. Лишенные поддержки с моря, наши противники ограничивались пальбой из аркебуз по всякой фигуре, мелькнувшей на крепостной стене, да демонстративной активностью, вроде маршей на виду засевших под защитой каменных парапетов голландцев или же работ по укреплению временного лагеря, Наученные горьким опытом, этому вопросу они уделяли весьма настоятельное внимание.

Но в целом стояние испанцев под городскими стенами не слишком выбивало местное население из привычного делового ритма. То есть да, чувствовалась нехватка дров, и рыбаки, составлявшие изрядную часть населения, роптали на недостаток соли, но в целом склады герцога Оранского позволяли держаться весьма долго. Вероятно, дон Гарсиа это понимал, а потому ждал подкрепления.

Неуемный испанский гонор, а более того страх перед яростным в гневе герцогом Альбой, слывшим самым безжалостным среди испанских полководцев, мешал ему признать очевидное и отступить от крепости. Сил для штурма у него было маловато. Ободренные успехом дерзкого набега, горожане сейчас охотно записывались в ополчение и с видимым удовольствием поносили “грязных мавров”, прячась за мощные крепостные стены. Теперь чиело защитников выросло до пятисот человек – весьма достойное соотношение сил, если следовать канону военной мысли, предписывающему не менее чем пятикратное превосходство в людях при штурме долговременных фортификационных сооружений.

Впрочем, надо отдать должное, аркебузиры у испанцев были весьма недурственные. Стоило лишь самонадеянно зазеваться на боевой галерее, как меткая испанская пуля немедля возвращала зеваку к действительности или же, наоборот, заставляла его с этой действительностью расстаться. К моему стыду, среди тех, кто подставился под вражеский огонь, оказался и я сам. Объясняя дю Плесси способы прорыва укреплений противника, я неосторожно высунулся, указывая место, где, на мой взгляд, стену палисада можно легко развалить, и в тот же миг свинцовый шарик с мерзким звоном врезался в кирасу чуть ниже плеча, бросая меня навзничь, точно кеглю.

– Принца убили!!! – пронеслось над стеной.

На носилках раненого полководца доставили в особняк Ван дер Хельдерна, где знатным пациентом в свое удовольствие занялся местный хирург, он же брадобрей. По сути, рана была не слишком опасна. Миланские доспешники потрудились на славу! Аркебузная пуля, расплющившись в блин, вмяла стальную пластину нагрудника на три пальца ниже ключицы и, продавив глубокую борозду, застряла в оплечье. Пара сломанных ребер – вот и все, что дал меткий испанский выстрел, но дышать с такой раной было весьма болезненно. В конце концов, подытожив свои наблюдения, высокоученый хирург, помянув Гиппократа, Эскулапа и модное ныне медицинское светило доктора Парацельса, прописал мне постельный режим, абсолютный покой, жидкие каши и бульоны. С чем и откланялся, пообещав лично справляться о моем самочувствие утром, днем и вечером.

Оборону крепости возглавил недавний коронель Наваррской гвардии шевалье Маноэль де Батц де Кастельмор д'Артаньян – отважнейший из сынов Гаскони, настолько же несгибаемый в обороне, насколько яростный в атаке. Я же, в ожидании его докладов, бездарно валялся на баронской перине, лишенный возможности лично принимать участие в боевых действиях, а потому тревожимый тысячей всевозможных мелочей и раздражаемый даже криками вечно голодных чаек за окнами. Какой уж тут, к черту, абсолютный покой?! Воистину, нет ничего более утомительного для сильного деятельного мужчины, чем предписанное лекарями вынужденное безделье! Я то и дело порывался встать, требовал коня, но твердая рука Олуэн, взявшей на себя обязанности сиделки, то и дело возвращала меня к печальной роли увечного воина.

– Вам, милорд принц, – строго вещала она, – не пристало нынче скакать верхом на лошади! Господин Эскалоп, или как там его, строго-настрого приказал вам лежать и даже поворачиваться только на правый бок. А вы, мессир, должно быть, смерти своей ищете! Не ровен час – кости в груди разойдутся да сердце вам разорвут!

Я, невольно улыбаясь, внимал праведному гневу милой валлийки, находя странное удовольствие в его озабоченной строгости. С детских лет, с той поры, когда я впервые ступил под древние своды Итонского колледжа, никто так обо мне не заботился.

– Вот попробуйте свежий бульон! – между тем настаивала девушка. – Я сварила его специально для вас.

Она поставила передо мной белую, разукрашенную синими цветами миску китайского фарфора из тех, что совсем недавно начали привозить в Голландию предприимчивые амстердамские мореплаватели. Подобные изделия изготавливались и раскрашивались в портовых городах Поднебесной согласно варварским вкусам “гвай-ло” – чужеземцев.