— Адок! — позвал он в пространство, и в проходе между столом Джима и сценой, на которой размещались члены Комиссии, внезапно появился Адок. Он стоял неподвижно, могучее тело слегка поблескивало в электрическом свете белыми энергетическими полосами. Публика вновь издала вздох — вздох трепета. Затем наступила тишина.

Джим обернулся и показал на одну из стен.

— Это наружная стена, Адок. Я хочу, чтобы ты открыл ее. Просто открыл, без всякого шума, обломков, скачков температуры. Сделай это.

Старкин встал вполоборота к указанной стене. Казалось, он не произвел ни единого резкого движения… На мгновение вспыхнул ослепительный свет, и раздался хлопок, похожий на взрыв электрической лампочки. В стене образовалось отверстие неправильной формы, сквозь которое виднелись крыши домов и голубое небо с мелкими барашками облачков.

— Убери эти облака, Адок, — приказал Джим.

Послышалось пять или шесть еле слышных, неуловимо коротких свистков. И небо стало ясным и чистым.

Джим повернулся к сцене и, театрально подняв руку, указал ею на губернатора Альфы Центавра 3.

— Адок… — медленно начал он.

Маленькая смуглая фигурка кубарем скатилась со сцены. Подбежав в Джиму, губернатор попытался схватить его за руку.

— Нет, нет, Высокородный! Нет! — вскричал он на языке Империи. В отчаянии он продолжал по-английски.

— Нет! — Едва не вывернув голову, он обернулся к Комиссии. Его голос, обезображенный сильным акцентом, звучал в мертвой тишине довольно неестественно. — Я ошибался! Он — ВЫСОКОРОДНЫЙ! Истинно говорю вам: он — Высокородный!

Голос губернатора сорвался на визг. На лицах Хейнмана и остальных членов Комиссии появилось недоверие, смешанное с ужасом. Постепенно разворачиваясь, губернатор оказался лицом к сцене.

— Нет, нет! — продолжал губернатор. — Я говорю так не потому, что он собрался со мной что-то сделать! Не из-за Старкина. Вы не понимаете! Старкины не подчиняются никому, кроме Императора и тех Высокородных, которым он жалует Старкинов. Они преданы лишь Высокородным! Это так! Он действительно Высокородный! Я был не прав! Вы должны вести себя с ним, как с Высокородным, потому что он действительно Высокородный!

Впав в истерику, губернатор повалился на пол. В это время Джим почувствовал, как чья-то рука скользнула в его ладонь. Он оглянулся. Рядом стояла Ро.

— Да, действительно. — Ро заговорила на правильном, хотя и несколько неуклюжем английском. — Я — Высокородная, и говорю вам, что Джим — тоже Высокородный. Император усыновил его, это верно, но, объявив это, Император сказал, что не вносит в судьбу Джима ничего нового. Джим рисковал жизнью ради вас, он привел с собой меня и Адока, дабы мы помогли вам когда-нибудь взять в свои руки наследство Империи.

Она указала на губернатора.

— Уверена, этот человек участвовал в заговоре Галиана. Не кто иной, как он прислал Вотану камень от имени Джима, однако то был не камень, а особое устройство, сконцентрировавшее на Вотане голубое свечение; бедный Император решил, что видит Голубого Зверя из своих неотвязных кошмаров. Он настолько испугался, что приказал Старкинам убить своего дядю, как и задумал Галиан. Не этот ли человек посоветовал судить Джима за предательство?

— Я лгал… Я сказал им, что принцесса Афуан скоро свергнет Высокородного Словиеля и начнет мстить Земле… — простонал губернатор, пряча лицо в ладонях. — Я был не прав. Он — Высокородный! Не только из-за усыновления, но и по рождению. Я был неправ…

На лице Хейнмана явно отражалась происходившая в нем внутренняя борьба. В конце концов, он принял решение и он стал похож на человека, который долго блуждал в потемках, и неожиданно вышел на яркий солнечный свет. До того яркий, что стало больно глазам…

Джим посмотрел на Хейнмана, потом на маленького губернатора и вновь на Хейнмана.

— Н-да, — произнес он мрачно. — Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему Империю нельзя было допустить до Земли любой ценой…

Филип Дик

ЧТО СКАЗАЛИ МЕРТВЕЦЫ

Глава I

Ящик из небьющегося пластика с телом Луиса Сараписа стоял посреди просторного зала Всю неделю, пока к нему был открыт доступ, не укорачивалась длинная очередь скорбящих, пришедших проститься с покойным.

Слушая тяжкие вздохи старых дам в черных платьях, глядя на истощенные горем морщинистые лица, Джонни Бэфут сидел в углу и с тоской дожидался своего часа. Не своей очереди, а того момента, когда посетителей попросят удалиться, и он сможет заняться делом, ничего общего с похоронами не имеющим.

В соответствии с завещанием ему — шефу отдела общественных связей в концерне Сараписа — предстояло возвратить хозяина к жизни.

Только и всего.

— Keerum! — пробормотал Джонни, взглянув на часы — до закрытия зала оставалось два часа. Он проголодался, да и замерз: от морозильной установки, служившей Сарапису гробом, по залу распространялся холод.

— Выпей горячего кофе, Джонни, — предложила Сара Белле, подошедшая с термосом. Она откинула со лба мужа иссиня-черную (гены чирикахуа) прядь. — Бедненький! Ты плохо выглядишь.