Читаем Водитель трамвая полностью

Ничего подобного от Бастрыкина увидеть нельзя было. Всё — таки он был не в сравнение порядочней. И дабы окончательно не настроить против себя руководство заявлял, будто трамвай водить ему нравится. У большинства водителей надо сказать весьма скептическое отношение к таким людям. Я помню, появился у нас в депо некий водитель. Толстоватый, румяный, болтливый. Молодой! Пришёл, кажется из другого депо. Вот он очень любил трамваи и всё с ними связанное. На полном серьёзе. Даже после отработанной смены (смены!!!) шёл в депо смотреть новые вагоны. Когда они поступали. Притом, когда другие водители говорили ему мол, ты что дурак? — пойдём лучше пивка попьём, он резонно возражал:

— Не — е — е — т! Я должен новый вагон осмотреть. Это так интересно!

Наверно вы не будете удивлены, узнав, какое прозвище получил сразу данный персонаж? Догадались? Правильно — Покимон. По-другому за глаза его никто и не называл. И все знали о ком речь. Да и как могло быть по-другому? Неужели он думал, что новый вагон от него куда-нибудь уедет? Да если его загнали в депо, то все на нём накатаются ещё до тошноты. Или он чем-то уж так отличается от других трамваев? Что в него турбо — двигатель поставили? Пантограф позолотили? В кабине репродукции Шишкина развесили? Или кресло — массажёр установили? Идиотизм говоря проще.

Но вернёмся пока к Бастрыкину.

— Лыжню! — орал он в три часа пятьдесят минут утра глядя на очередь, скопившуюся в депо у окошка диспетчера.

Вы не забыли, что к этому времени съезжаются все первые «маршруты» привозя табун полусонных водителей? Время у всех разное — у кого в четыре ноль семь, у кого в четыре пятьдесят две, но приезжать приходится один хрен к трём пятидесяти. Второй маршрут приезжал в пять двадцать. И большей части водителей приходилось куковать в депо ещё час, дожидаясь времени своего «выхода». Все они старались сразу же взять «путёвку» с сумками и либо разойтись по вагонам, либо сидеть в курилке с другими водителями, обсуждая несправедливость докладных и ужасы проживания на одну зарплату. Тем же водителям, чья явка значилась в «три пятьдесят» приходилось нелегко. Ведь они должны уже в четыре ноль пять выпорхнуть из депо. А тут очередь — и не маленькая подчас — в каждое окошко!

— Лыжню! — орал уже изо всех сил Бастрыкин пытаясь пробиться к заветному окошку.

— Сейчас я тебе дам лыжню! — отзывалась уныло очередь из качающихся и клацающих зубами зомби. Причём в ответах превалировали женские голоса.

Пробиться было невозможно.

Наконец очередь редела, и выполнивший весь утренний ритуал уже опаздывающий водитель нёсся как ненормальный на «ходынку» и бегло осмотрев вагон, поднимал пантограф и уносился прочь. Без сожалений.

Я частенько беседовал с Бастрыкиным о наших трамвайных нравах. И не скрывал своего негативного отношения к делу. На что он неизменно отвечал:

— Да а чего? Нормально вроде…

Ещё я помню примечательную историю, приключившуюся с ним. Я работал на тридцатом маршруте. Было лето. В году примерно две тысячи первом, если мне не изменяет память. Сашку в тот день бросили к нам — на Таллинскую. Он был дежурным, и его отправили на десятый маршрут. Скукотища я вам скажу этот маршрут. Крутишься между Щукинской и конечной станцией Таллинская и всё. Кругов пятнадцать. Потом едешь в депо. «Детская железная дорога» — так я помню, дразнили нас водители с других маршрутов. Дескать, что тут ездить? Отдыхай всю смену и порядок. Мол, не то, что у нас на двадцать третьем или шестом! Сравнения тут конечно нет. Безусловно. Трассы других маршрутов сложней. И светофоров побольше, и путь длиннее, и с машинами надо управляться. Но и на десятке зевать было некогда. Чему лучший пример происшествие с Бастрыкиным.

Он подошёл к моей кабине, когда я отъехал от Щукинской. Видимо Сашка ехал на работу через метро. И решил подойти поздороваться. Хотя это и было запрещено. Если бы начальство увидело, докладные написали бы и на него и на меня. Его неунывающая физиономия появилась из-за двери, и мы разговорились. Я поинтересовался насчёт его долга в сорок тысяч.

— Выплачиваю, — безучастно произнёс он.

— Вот видишь, — ехидно продолжал я, — ты теперь даже уволиться отсюда не сможешь, пока не выплатишь долг.

— Почему же? Смогу. Просто за мной полетит долг на другую работу. Вот и всё. Только я сам этого делать не буду.

— Не будешь?

— Нет. Мне это не надо. На этой работе меня устраивает всё. Я на этой работе душой отдыхаю.

Я на мгновение отвлёкся от дороги и с усмешкой посмотрел на собеседника.

— Чего ты? — отозвался Сашка на мой взгляд.

— Так… ничего. А как ты воспринимаешь вот эту езду по рельсам? Разве это — не тупость?

— Нет. Это езда по минному полю. Когда я прихожу на работу, я никогда не знаю, чем она для меня сегодня закончится. Но оттого и здорово.

— Потому ты и душой здесь отдыхаешь?

— Ага! — кивнул Бастрыкин, разражаясь своим прерывистым лающим смехом.