Читаем Вода с сиропом полностью

- Ну не знаю, - продолжала А., - у меня такое ощущение, что вам, мужчинам, абсолютно все равно, как кто зовется.

- Потому что это не важно, вот мне и все равно. И я не хочу придумывать какое-то конкретное имя.

- Половину своих друзей, - продолжала жена, - ты знаешь лишь по прозвищам. И при этом утверждаешь, что это твои лучшие друзья! Я не могу себе даже представить, что, например, о своей подруге, которую вижу два раза в неделю на протяжении двадцати лет, я знаю лишь то, что ее зовут Козявка. Ведь это, в конце концов, безответственно – избегать информации друг о друге.

- Информации? – поразился я. – Это звучит смешно.

- Когда ты представлял их мне, я узнала, что одного зовут Будда, другого Гриб, а третьего Лопух. Ему что, все равно, что его называют Лопухом?

- Это все в шутку, - возразил я, - на самом деле он хороший и умный парень. Он не обижается.

- И на том спасибо! – фыркнула А. – Ковбой… Ну, читай дальше.

Отец как-то собрался отметить свой день рождения на работе. Маме пришлось еще с утра наварить ведро чая, и теперь она аккуратно разливала его через воронку в бутылки из-под рома.

- Это еще что? – спросил ее брат.

- Папа сегодня отмечает день рождения, - ответила мама, - столько людей придет его поздравить! И с каждым надо выпить.

- Можете себе представить, парни, что со мной будет к вечеру? – отозвался отец из ванной, где он брился, и, сам себе представив такую картину, радостно рассмеялся.

Его бритье мне страшно не нравилось по двум причинам. Во-первых, мне не нравилось его гримасничанье перед зеркалом. Жуткое белое лицо, а на нем алая полоска губ и засохшие остатки пены за ушами… Во-вторых, я не переносил его эмалированную черную кружку, где он мыл щетку. Я всегда с тошнотой вспоминал ее, склонившись над укропным супом.

Поздним вечером за дверью раздался глухой удар. Мать с опаской открыла дверь. На полу перед ней лежал отец, а в паре метров дальше валялась его фуражка. Ни одна бутылка с чаем не была почата.

* * *

Я впервые повстречал А. при странных обстоятельствах – на церемонии лишения пионерского галстука. Один из главных хулиганов нашей школы звался Осень. Такое милое, поэтическое прозвище. Будь он еще большей сволочью, звался бы, наверное, Любовь. Несмотря на это, Осень, как и все остальные, был пионером. Его лишали пионерского галстука в заполненном актовом зале, под барабанную дробь. Отлучение, при котором с амвона бросают камень и тушат свечи, ничего общего с этим обрядом не имело. Однако Осень, показательно лишаемый галстука, завязал на нем такое количество узлов, что их не смог развязать даже вожатый. Короче, этот преступник сделал из торжественного акта клоунаду. Его кривляние, однако, никого не тронуло, потому что это был самый ненавистный идиот и грубиян в школе, в отличие от благородного бандита Арсена Люпена, который мне очень нравился. Осень с удивлением смотрел на нас, не понимая, почему мы не смеемся, но ничего смешного в том, что он отдубасил ученика из младших классов и отнял у него деньги на обед, мы не находили. В конце концов он перестал храбриться и расплакался.

Я чувствовал себя неловко и поэтому глазел по сторонам, пока не наткнулся на огромные карие глаза, изучавшие меня долго и серьезно. Подобных глаз я до тех пор не встречал. Отец всегда смотрел на меня строго, мама – с любовью, брать – с насмешкой, друзья – приятельски, но в этом взгляде я увидел что-то абсолютно новое – этот взгляд меня оценивал. От него у меня подкосились ноги. Я оперся о стену и сделал вид, что ничего не замечаю, но, по правде говоря, испытывал необычайно волнующее и удивительное чувство. Надо же, кто-то смотрел на меня с интересом! Этот взгляд говорил: может быть, если бы…

Когда Осень закончил хныкать и нам разрешили разойтись, я попробовал поближе подобраться к этим девичьим глазам. Казалось, они меня ждали. Однако «но»: я оказался посреди потока, меня будто относило течение бурной реки. Я попытался немного повернуться и улыбнуться, но на мою улыбку она не обратила никакого внимания, продолжая серьезно разглядывать меня. Толпа несла все дальше, и я второй раз в жизни почувствовал, что тону.