Читаем Внуки королей полностью

Африканские стены, как внутренние, так и наружные, пустые и чистые. На их фоне лучше всего отражаются краски, которыми полна Африка.

Стены нашей столовой также покрыты однотонной белой известью. Это не мешает нам. Но у кого-то появилась тяга к пестрым украшениям, и он повесил на стену плакат: улыбающаяся девушка на фойе цветущей природы приглашает посетить великолепный Тунис. Под этой тунисской красавицей мы и обедаем.

Ресторан принадлежит маленькому отелю, единственному в городе. Гости, если они заранее об этом предупредили, могут получить утром чашку растворимого кофе с белым хлебом, а в полдень и вечером здесь широкий выбор блюд.

Почти все немногочисленные постояльцы — европейцы. Повар, учившийся при французах, вероятно, убежден, что его блюда приготовлены хорошо и по-европейски: супы и зеленый салат; жареное мясо — говядина или баранина; рыба с отварным картофелем. Жареный картофель нашего повара известен всему городу, овощи великолепны круглый год. Но есть какое-то несовершенство в его кулинарном искусстве.

Почему в этой стране жареное и вареное мясо попадает на стол жестким, было первоначально для нас загадкой. Правда, мы приехали в Африку не для решения вопроса о жестких бифштексах, но и не для того, чтобы обходить эту загадку стороной. Итак, мы решили ее разгадать. Малийская кухня не знает угля, дров в саванне всегда не хватает, газ для газовых плит дорог: его привозят в баллонах из Франции. Но неотвисевшееся мясо должно вариться до полной готовности на дорогом огне, как выяснила моя жена, пять часов. Оставить же мясо отвисеться — это в Мали равнозначно тому, чтобы дать ему протухнуть. Такова разгадка. Когда в Мали будет достаточно холодильников, только тогда на тарелке появится мягкое и нежное мясо.

Кто хочет считаться в Африке вежливым человеком, должен очень много есть. Часто у нас не хватало этой вежливости. Не только из-за жесткого мяса: жара не способствует хорошему аппетиту, но зато необычайно усиливает жажду.

Всегда ли мы сознавали, что вода так прекрасна? Едва успеешь взять что-либо в рот, сразу же хватаешься за стаканы, кладешь в них лед и, радуясь от всего сердца, наливаешь воду из бутылки. Уже заранее предвкушаешь наслаждение, глядя, как тает лед и запотевает стакан.

Рядом за столом двое москвичей читают «Правду». С этими молодыми преподавателями математики из Коллеж Модерн в Каесе мы познакомились несколько дней назад. Они не только учат алгебре и геометрии, но после обеда играют в футбол со своими учениками. К жаре, утверждают они, можно так же легко привыкнуть, как к сибирским морозам.

Газета откладывается в сторону. За соседним столом хотят знать, что мы открыли нового. Мы упоминаем о стене аль-Хадж Омара, столь похожей на римскую.

— Ах, — говорит один из москвичей, — я чуть было не забыл, что должен вам кое-что передать. В нашей школе работает один французский коллега, учитель французского языка, которому мы о вас рассказывали. Теперь он хочет с вами познакомиться, непременно. Вы ничего не имеете против? Он к тому же говорит по-немецки.

— Так приведите его с собой!

— Он живет в этом доме. Если вы согласны, я за ним схожу.

Уроженец Лотарингии Жак Пфистер производит впечатление совсем молодого человека, он даже более юн, чем наши московские знакомые. Француз худ, жилист и похож на туго натянутый лук. У него короткая соломенного цвета бородка, которая еще больше удлиняет и без того узкое аскетическое лицо. Аскет? Вряд ли. Бородка придает ему скорей иронический вид.

Он хотел бы поговорить с немцами по-немецки. И воспринимает он нас так, как если бы ждал целую вечность и будто бы никогда более с нами уже не расстанется. Когда он был еще ребенком, рассказывает француз, город Тионвиль, где он родился, был переименован на немецкий лад в Диденхофен. В доме родителей говорили по-французски. В школе же его учили, что он, белокурый Якоб Пфистер, само собой разумеется, немец, а если он не хочет им быть, то пусть смилуется над ним господь бог. Так ему пришлось в течение нескольких лет учиться читать, писать и говорить по-немецки. Он научился петь и ругаться по-немецки и еще сегодня говорит с теми же ошибками, которые допускал в присутствии учителя с его тростниковой палкой.

— Это такое счастье, что я вас встретил, — повторяет француз, наверное, в сотый раз, и сразу же продолжает — Пойдемте к нам, у нас не очень-то изысканно, но это не имеет значения.

Через несколько месяцев, слышим мы, поднимаясь по лестнице, он должен будет сдавать экзамены по немецкому языку, так как это его второй язык. Но как готовиться к экзамену, если в Каесе нельзя купить немецких книг и нет никого, с кем можно было бы побеседовать по-немецки? И француз «беседует» с нами без остановки: слово «вас» он выговаривает по-лотарингски, так что получается «ваш».