— Тьфу ты пропасть! — плюнула Манефа Мартыновна съ досадой. — Слышишь, Ненила, не смѣй мнѣ больше и упоминать объ этой бабкѣ, а то я тебя прямо прогоню.

— Молчу, молчу, барыня… и очень хорошо понимаю, что они теперь какъ вашъ будущій зять…

— Какой зять! Что ты мелешь, дура! Не смѣй и этого мнѣ болтать! Я тебѣ запрещаю…

— Ну, хорошо, хорошо. А только Дарья говоритъ, что генералъ такъ рады, такъ рады всему этому…

— Ну, что это. за мерзкая баба! Что у ней за злокачественный языкъ! — всплеснула руками Манефа Мартыновна, но Ненила уже юркнула съ горчичницей въ кухню.

Манефа Мартыновна уставила закуску и принадлежности чаепитія на столѣ и отошла въ сторону, чтобы полюбоваться на дѣло рукъ своихъ.

«Кажется, такъ будетъ хорошо», — подумала она, подвинула тарелку съ сыромъ поближе къ масленочкѣ съ масломъ, изукрашеннымъ полосками, и направилась въ спальню къ дочери, но спальня была заперта изнутри на ключъ.

— Пусти меня, это я… — сказала она дочери.

— Нечего вамъ здѣсь дѣлать. Ждите тамъ вашего семинарскаго генерала. Какъ его? Череззаборвзирахинскаго, что-ли? — былъ отвѣтъ.

— Эдакая дерзкая дѣвченка! Уймись ты, уймись. Я пришла тебя спросить: ты какое платье надѣнешь?

— Вамъ до этого дѣла нѣтъ.

— Еще того лучше отвѣтъ. Чисто оглашенная какая-то. Ты надѣнь черное кашемировое. Оно съ вырѣзомъ… И на грудь пришпиль ярко-розовый бантъ. Это платье у тебя хорошо сшито и ты эффектна въ немъ. Будетъ для перваго раза и скромно, и красиво.

Отвѣта не послѣдовало.

— Ты слышишь? — крикнула ей мать. — Слышишь, что я говорю?

— Слышу, слышу! Только оставьте меня въ покоѣ, дайте вы мнѣ самой распорядиться.

Мать потолкалась около запертой двери и опять крикнула:

— Да ты выйдешь къ намъ, когда генералъ-то придетъ?

— Хорошо, хорошо. Тамъ видно будетъ, — былъ отвѣтъ.

— Такъ выходи, голубушка, поскорѣй. Не выйдешь — безъ ножа меня зарѣжешь. Ну, успокой мать, ну, обѣщай мнѣ, что выйдешь! — упрашивала Манефа Мартыновна свою дочь.

— Приду! — крикнула та изъ-за двери.

— Ну, вотъ спасибо… ну; вотъ благодарю…

Манефа Мартыновна опять направилась въ столовую. Тамъ ее ждала кухарка Ненила.

— Дарья-то снова сидитъ у насъ въ кухнѣ, - сообщила она, вся сіяя улыбкой. — Пришла сказать, что генералъ уже побрились, умылись, одѣлись, но не приняли отъ Семена сапоги и приказали вновь перечистить. Все имъ сомнительно насчетъ глянцу…

— Ну, довольно, довольно. Ступай въ кухню… — махнула ей рукой Манефа Мартыновна.

— Сидятъ въ туфляхъ и на часы смотрятъ…

— Иди, говорятъ тебѣ!

Кухарка, шумя платьемъ, юркнула за дверь.

VII

Ровно въ семь часовъ у дверей Заборовыхъ раздался звонокъ. Манефа Мартыновна вздрогнула, выбѣжала изъ столовой въ гостиную, бросилась къ дверямъ спальни и крикнула:

— Соняша! да одѣвайся-же скорѣй! Онъ идетъ.

Но отвѣта не послѣдовало.

Манефа Мартыновна взглянулась въ гостиной въ зеркало, наскоро поправила прическу, кружевной фаншонъ на головѣ и быстро направилась къ прихожей, гдѣ кухарка Ненила успѣла ужъ отворить дверь и снимала съ гостя пальто.

Изъ прихожей послышалось раскатистое откашливанье, затѣмъ громкое сморканіе, словно кто трубилъ на трубѣ и, наконецъ, въ дверяхъ изъ прихожей въ гостиную показался Іерихонскій.

Іерихонскій былъ высокій старикъ, нѣсколько сутуловатый, не ожирѣвшій, съ немногими остатками волосъ на головѣ, около крупной лысины, гладко острижённый, съ большими оттопыренными круглыми ушами, съ совершенно обритымъ, какъ у актера, лицомъ, въ золотыхъ очкахъ и съ черными бровями надъ ними. Одѣтъ онъ былъ въ черный сюртукъ нараспашку, бѣлый жилетъ и имѣлъ на шеѣ орденъ. Въ рукѣ онъ держалъ шляпу-цилиндръ. Манефа Мартыновна слегка попятилась, чтобъ дать ему возможность войти въ гостиную. Іерихонскій сдѣлалъ два шага и произнесъ:

— Узнаю многоуважаемую хозяйку. Позвольте отрекомендоваться, Манефа Мартыновна. Антіохъ Захаровъ Іерихонскій, дѣйствительный статскій совѣтникъ моего Бога и государя. Прошу любить и жаловать.

— Очень пріятно познакомиться, Антіохъ Захарычъ… — проговорила Манефа Мартыновна, протягивая ему руку.

— Позвольте ужъ къ ручкѣ… досточтимая хозяюшка… Мы люди не новаго закала.

И наклонившись, Іерихонскій чмокнулъ Манефу Мартыновну въ руку своими сочными губами, а она поцѣловала его въ лысину и сказала, указывая на кресло:

— Прошу покорно садиться, Антіохъ Захарычъ.

Іерихонскій поставилъ на столъ шляпу и сѣлъ, а Манефа Мартыновна помѣстилась противъ него.

Онъ тотчасъ-же извлекъ изъ жилетнаго кармана часы, посмотрѣлъ на нихъ и проговорилъ:

— Ровно семь. Какъ приглашали, такъ и явился. Не опоздалъ ни минуты. Ужасно не люблю опаздывать и отъ ногтей юности пріучилъ себя къ аккуратности.

— Аккуратность прекрасная вещь… — поддакнула ему Манефа Мартыновна, не зная, что сказать въ отвѣтъ.

— Воспитываетъ характеръ-съ… — кивнулъ ей Іерихонскій. — И если-бы нынѣшнее юношество наблюдало надъ собой…

— О, современная молодежь очень неаккуратна!