Мать обернулась и сказала:

— Да что ты меня за дуру считаешь, что-ли. Неужели я не понимаю! Ну, дѣвушка!

Черезъ полчаса письмо было переписано, заклеено въ конвертъ и послано съ кухаркой Ненилой къ Іерихонскому…

— Вотъ тебѣ здравствуйте! — воскликнула Ненила, принимая отъ Манефы Мартыновны письмо. — Что это вамъ отъ генерала понадобилось!

— Не твое дѣло. Тебѣ приказываютъ только снести письмо, — строго отвѣчала Манефа Мартыновна.

VI

Заборовы звали Іерихонскаго на чай въ семь часовъ вечера, а въ шесть начали приготовляться къ принятію его. То-есть въ сущности стала приготовляться одна Манефа Мартыновна. Она надѣла на себя шелковое гранатнаго цвѣта платье и прикрѣпила на голову черный кружевной фаншонъ съ гранатоваго-же цвѣта бантомъ, прикрывъ начинавшійся въ этомъ мѣстѣ широчайшій проборъ въ волосахъ. Соняша-же на зло матери ходила по комнатѣ въ линючей ситцевой блузѣ, съ распущенными волосами и вся обсыпанная пудрой, хотя раньше была уже одѣта, какъ слѣдуетъ.

Мать, укладывая въ столовой въ сухарницу, выстланную ажурнымъ вязаньемъ, чайное печенье, косилась на дочь и, наконецъ, спросила ее:

— Когда-же ты, Соняша, начнешь одѣваться?

— А вамъ какое дѣло? Когда захочу, тогда и одѣнусь, — рѣзко отвѣчала дочь.

— Однако, теперь ужъ седьмого половина, а въ семь мы ждемъ гостя, какъ тебѣ извѣстно.

— Такъ вѣдь это вы ждете гостя, а не я — ну и лижитесь съ нимъ.

Манефа Мартыновна печально покачала головой.

— Зачѣмъ-же ты грубишь матери? Зачѣмъ? — упрекнула она ее, принимаясь укладывать апельсины въ вазочку.

— А зачѣмъ вы меня стѣсняете какимъ-то Іерихонскимъ? — отвѣчала Соняша.

— Да вѣдь я для тебя-же, глупая, хлопочу.

— Никто васъ не просилъ хлопотать. Сами навязали себѣ хлопоты. Да и что вамъ за дѣло до того — одѣта я или нѣтъ? Ну, придетъ облюбленный вами человѣкъ, такъ вѣдь у насъ не одна комната. Вы будете разсыпаться передъ нимъ въ любезностяхъ вотъ здѣсь, а я буду у насъ въ спальни находиться.

— Такъ вѣдь онъ навѣрное тотчасъ-же спроситъ про тебя.

— А вы ему скажете, что я еще не одѣта.

— Ну, дѣвка! Вотъ одеръ-то! — пожала плечами Манефа Мартыновна.

— Такая ужъ уродилась. Отъ васъ-же вѣдь уродилась, — злобно проговорила Соняша.

— Каково будетъ бѣдному мужу, которому ты достанешься! Несчастный будетъ человѣкъ.

— Ништо. Не бери такую… — рѣзко отвѣчала Соняша и, мурлыкая себѣ что-то подъ носъ, направилась въ спальню, гдѣ и заперлась.

Манефа Мартыновна продолжала приготовлять столъ къ чаю, рѣзала колбасу, ветчину, булку для тартинокъ и, наконецъ, позвала къ себѣ Ненилу откупорить бутылку коньяку. Кухарка явилась въ новомъ ситцевомъ платьѣ, стоявшемъ коломъ, въ желтомъ шелковомъ платочкѣ, зашпиленномъ на, груди. Лицо ея сіяло отъ удовольствія.

— Милая барыня, а вы мнѣ и не сказали, что вы верхняго генерала къ себѣ въ гости ждете, — заговорила она:- да ужъ меня Дарья евонная надоумила, такъ я пріодѣлась малость. Прибѣжала въ кухню, запыхавшись, и говоритъ: «нашъ генералъ къ вамъ чай пить идетъ, Семенъ ему сапоги чиститъ и приказано, чтобы жаромъ горѣли».

— Ну, ты языкомъ не болтай, а откупори вотъ бутылку, — перебила ее Манефа Мартыновна.

— Съ превеликимъ удовольствіемъ, барыня.

Ненила ловко ввинтила штопоръ въ пробку и звонко вытащила ее изъ бутылки.

— Милая барыня, да вы-бы имъ водочки… Они простую водочку при закускѣ употребляютъ. Дарья говоритъ: «имъ и кусокъ не въ кусокъ, пока рюмки водки не выпьютъ». Передъ каждой ѣдой рюмочку пьютъ, хотя и тверезый, обстоятельный человѣкъ, — прибавила Ненила.

— Водка будетъ поставлена въ графинчикѣ. Она y меня есть, — проговорила Манефа Мартыновна.

— И потомъ они все съ горчицей… Горчицу ужасно обожаютъ. Каждый кусокъ обмажутъ, — продолжала кухарка. — Дарья-то вѣдь сейчасъ только ушла отъ меня. Все сидѣла и разсказывала. Ужасно много горчицы кушаютъ. Вотъ когда щи у нихъ и въ щахъ вареная говядина, такъ, говорятъ, полъ-банки скушаютъ. И любятъ, чтобъ непремѣнно съ жиркомъ. Горчицу обожаютъ и вотъ чтобъ сапоги ярко-ярко были начищены. Хорошій баринъ! — закончила она. — Горчицы-то не прибавить-ли въ горчичницу? У меня свѣжая есть.

— Да прибавь, пожалуй… — согласилась Манефа Мартыновна. — Только что ты-то въ такомъ восторгѣ? — спросила она, пристально посмотрѣвъ на Ненилу, схватившую горчичницу.

— Ахъ, барыня! Такое у насъ дѣло затѣвается, да не быть въ восторгѣ! Да что вы, помилуйте, вѣдь я вѣрная слуга, я каждую вашу крошку караулю.

— Какое такое дѣло затѣвается? Что ты болтаешь! — строго крикнула на нее Манефа Мартыновна.

— Да какъ-же, да что-же! Вѣдь Дарья-то мнѣ все до капельки разсказала. Неужто я теперь не понимаю, почему онъ вамъ письмо присылалъ и почему вы ему сегодня послали? Ну, дай Богъ, дай Богъ хорошему дѣлу быть. Сейчасъ я свѣженькой горчички прибавлю, — суетилась Ненила, сунулась было къ кухоннымъ дверямъ, но тотчасъ-же вернулась и шепотомъ прибавила на ухо Манефѣ Мартыновнѣ:- А что насчетъ повивальной бабки — не сумлѣвайтесь. Прикончилъ онъ съ ней, совсѣмъ прикончилъ.