После двенадцатого удара Макс останавливает запись и спрашивает:

— Итак, доктор, вы заявляете жюри присяжных, что этот человек понимал, что поступает плохо, что нарушает закон, но не мог остановиться из-за невменяемости. Я вас правильно понял? — В тоне Макса звучит такая издевка, что своей цели он достигает. Мы наблюдаем убийство, совершенное вышедшим из себя бойцом. А вовсе не потерявшим рассудок человеком.

— Именно так, — подтверждает доктор Теслман, ничуть не смутившись.

— Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, — продолжает отсчитывать Макс и, остановившись на двадцати, вновь интересуется:

— А сейчас, доктор, он все еще безумен?

— Да.

Двадцать один, двадцать два, а потом подбегает Норберто, оттаскивает Тадео и прекращает бойню.

— А как насчет этого момента, доктор? Его оттащили, и приступ безумия прекратился? В какой именно момент к подсудимому вернулось сознание?

— Это невозможно определить точно.

— Через минуту? Через час?

— Это невозможно определить точно.

— Это невозможно определить точно, потому что вы и сами не знаете, верно? По вашему мнению, юридическая невменяемость — это нечто вроде выключателя, которым так удобно щелкать в интересах подсудимого, верно?

— Я этого не говорил.

Макс нажимает кнопку, и экран гаснет. В зале зажигается свет, и все с облегчением переводят дыхание. Макс что-то шепчет своему заместителю и берет другой исписанный блокнот. Затем подходит к свидетелю и спрашивает:

— А если бы он нанес тридцать ударов, доктор Теслман? Вы бы по-прежнему поставили ему диагноз «юридически невменяем»?

— При данных обстоятельствах да.

— О, мы говорим о тех же обстоятельствах. Ничего не изменилось. А как насчет сорока ударов? Сорок ударов по голове человека, который находится без сознания? Все еще невменяем, доктор?

— Да.

— После нанесения двадцати двух ударов подсудимый и не думал останавливаться. А что, если бы он нанес сто ударов? По-прежнему юридически невменяем, по вашей науке?

Своим ответом Теслман с лихвой отрабатывает полученный гонорар:

— Чем больше количество ударов, тем в большей степени это свидетельствует о помутнении рассудка.

27

Сегодня пятница, и закончить судебные слушания до конца дня наверняка не удастся. Подобно большинству судей, Черепаха предпочитает завершить рабочую неделю пораньше. Напомнив присяжным о недопустимости контактов с посторонними, она подводит черту под сегодняшним рассмотрением дела. На выходе Эстебан Суарес еще раз бросает на меня многозначительный взгляд. Как будто ждет передачи конверта. Странно.

Я несколько минут разговариваю с Тадео и подвожу итоги недели. Он по-прежнему настаивает на даче показаний, и я говорю, что такая возможность у него будет, скорее всего, уже в понедельник. Я обещаю заехать в тюрьму в воскресенье, чтобы обсудить его выступление, и снова подчеркиваю, что речь подсудимого практически никогда не идет ему на пользу. Его уводят в наручниках. Несколько минут я провожу с его матерью и родными и отвечаю на их вопросы. Надежд я по-прежнему не питаю, но стараюсь этого не показывать.

Мигель выходит из зала суда и идет за мной по коридору. Когда нас никто не слышит, он говорит:

— Суарес ждет. Мы с ним договорились. Он возьмет деньги.

— Десять штук? — уточняю я.

— Да, сеньор.

— Так дай ему их, Мигель, только меня не впутывай. Я не подкупаю присяжных.

— Тогда, сеньор, мне нужен займ.

— Это не ко мне. Я не даю в долг клиентам и не выдаю кредитов, которые никогда не будут погашены. На меня не рассчитывай.

— Но мы же позаботились о тех двух бандитах.

Я останавливаюсь и пристально смотрю на него. Он впервые упомянул о двух парнях Линка — Крепыше и Стилете. Я говорю очень медленно:

— Для полной ясности, Мигель. Я ничего не знаю об этой парочке. Если ты с ними что-то сделал, то исключительно по собственной инициативе.

Он улыбается и качает головой.

— Нет, сеньор, мы сделали это, чтобы оказать тебе услугу. — Он кивает на Напарника, держащегося поодаль. — Он попросил, мы сделали. Теперь настало время вернуть должок.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на огромное окно с витражом, оплаченное налогоплательщиками сто лет назад. В чем-то он прав. Убийство двух бандитов стоит больше десяти тысяч, во всяком случае, по уличным расценкам. Расчет происходит по факту. Я не просил их убивать. Но если я выиграл от их смерти, я должен за это рассчитаться?

На Суаресе может быть микрофон, а то и камера. Если попытку взятки свяжут со мной, то меня лишат лицензии на адвокатскую практику и отправят в тюрьму. Такие попытки уже были, но я предпочитаю жизнь на свободе. Я с трудом сглатываю и говорю:

— Извини, Мигель, но я в этом не участвую.

Я поворачиваюсь, и он хватает меня за руку. Я ее стряхиваю, и Напарник быстро приближается.

— Ты об этом пожалеешь, сеньор.

— Это угроза?

— Нет. Обещание.

28