Читаем Властелины моря полностью

Наконец-то ровная линия греческих кораблей распалась. Одна за другой афинские триеры пускались в погоню за персами, союзники за ними. Они уверенно прокладывали себе путь в месиве судов – охотники, жаждущие добычи. Персы же, измученные недосыпом и многочасовой греблей, шли, напротив, вяло и медленно. Иным удавалось уйти от афинян, но лишь затем, чтобы столкнуться с эгинцами, курсировавшими в районе у входа в пролив. Сражение превратилось в бегство, даже уцелевшие персидские корабли гребли прочь, стремясь обогнуть с обеих сторон Пситталею, – так стадо антилоп бежит от львов. Греки делали все от них зависящее, тем не менее большинству персидских кораблей удалось уйти от погони.

В открытом море сражение приняло иной характер. Оно распалось на множество столкновений один на один, вроде того, как у Гомера греческие герои на равнинах Трои сражаются с героями троянскими. И тут как раз для греков наступил час самой большой опасности. Единая линия флота распалась, и каждый стал сам за себя. В открытом море даже успешная таранная атака не уберегает нападающего от ответного удара со стороны проходящего мимо противника. Вот тут-то, в ходе этих поединков, нашлась работа для писцов Ксеркса. И для какого-нибудь храбреца-начальника тоже открывались самые широкие возможности. Отличились два ионийских триерарха с острова Самос – они захватили греческие суда. К сонму героев была причислена и царица Геликарнаса Артемисия, потопившая один из союзнических кораблей. Узнав ее триеру по эмблемам, кто-то из свиты Ксеркса обратил на нее внимание царя, и тот воскликнул: «Мужчины у меня превратились в женщин, а женщины стали мужчинами!»

Если бы Ксеркс знал, как все было на самом деле, почестей Артемисии не досталось бы, хотя она и впрямь совершила подвиг. За ее кораблем пустилась в погоню афинская триера. Деться царице было некуда – впереди кипели бои. Ее преследователем оказался тот самый Амейний, что нынче утром потопил первый персидский корабль. Знай он, что гонится именно за кораблем царицы Артемисии, он наверняка удвоил бы усилия, потому что афиняне уже давно назначили премию за ее голову. Увидев неприятеля в непосредственной близости, Артемисия решилась на отчаянный шаг. Единственный путь к бегству отрезал корабль, оказавшийся прямо перед носом ее триеры. Это был союзнический, калиндийский, корабль, и плыл на нем сам царь калиндян Дамасифим, подданный Ксеркса и давний личный враг Артемисии. Ни секунды не колеблясь, она приказала гребцам налечь на весла и врезалась в калиндянина с такой силой, что и корабль, и вся его команда пошли ко дну, так что не осталось ни единого человека, кто мог бы рассказать Ксерксу, что же произошло на самом деле. Так что царице сопутствовала двойная удача: во-первых, она расправилась с недругом, а во-вторых, Амейний решил, что это персидское судно перешло на сторону греков, и спокойно позволил ему уйти.

Во второй половине дня, когда персидский флот оказался полностью рассеян, афиняне соединились с эгинцами, хоть те и другие начинали сражение на противоположных флангах. Им пришлось совместно участвовать в одном ярком эпизоде. Наблюдая сверху за разворачивающимися на море событиями, Ксеркс увидел, как одна из его галер, греческая триера с острова Самофракия, таранит афинский корабль. Как это нередко бывает, таранное орудие, врезавшись в деревянную бортовую обшивку неприятельского судна, застряло в ней. Воспользовавшись этим, проходящий мимо эгинец, в свою очередь, нанес таранный удар беспомощному самофракийцу, и все трое сплелись воедино. Зажатые между тяжеловооруженными судами из Афин и Эгины, островитяне, казалось, были обречены. Но к радости Ксеркса, на фордек эгинского корабля полетел град легких снарядов: это самофракийцы, перескочив через борт, с такой яростью принялись забрасывать противника копьями, что эгинцы вынуждены были покинуть корабль. Объявив его военным трофеем, победоносные островитяне продолжили путь в поисках дальнейших приключений.

Примерно в это же самое время несколько глубоко подавленных финикийских военачальников поднялись на наблюдательный пункт Ксеркса. Все они потеряли свои суда и винили в своих злоключениях вероломных ионийцев и других греков с востока, изменивших, по их словам, делу персов. По несчастному (для них) стечению обстоятельств выступили они со своими обвинениями как раз в тот момент, когда самофракийские греки пустили ко дну один неприятельский корабль и захватили в плен другой. Разъяренный этими неправедными упреками, Ксеркс сделал из финикийцев козлов отпущения и велел всех их обезглавить.

Фемистокл был рядом, когда одна эгинская триера захватила в плен финикийский корабль из Сидона. На борту его эгинцы обнаружили соотечественника. Это был воин, которого финикийцы захватили в плен еще в сражении с греческими разведывательными судами у острова Скиатос. Для эгинцев освобождение земляка стало важнейшим моментом всего сражения. Заметив неподалеку Фемистокла, командир судна окликнул его, желая знать, по-прежнему ли он считает эгинцев друзьями персов.