Читаем Вирикониум полностью

Мимо салона постоянно ходили люди, но любопытства он ни у кого не вызывал. По мере того как разгорался день, тусклые факелы на углах палатки становились все бледнее, сальные атласные занавески были распахнуты, позволяя узреть саму Мэм Эттейлу: она восседала на своем трехногом табурете и кашляла, как лошадь в сырой день. На ее могучих коленях сидел пьяный человечек с треугольным лицом развратника и жестким хохолком темно-красных, почти малиновых волос, торчащим на макушке. Его бутылочно-зеленую безрукавку покрывали брызги давно высохшей грязи и более свежие пятна чего-то липкого. Судя по всему, прошлой ночью этот пьянчужка ввязался в какую-то ссору или даже кого-то убил, а теперь каялся. Слезы градом катились у него по щекам, тело то и дело сводила мучительная судорога. Время от времени у него изо рта отрыжкой вылетали бессвязные стихотворные строчки.

Перед ними на колченогом столике, обитом сукном, были разложены карты: Четыре Урны, над ними — перевернутый фокусник, а поверх них — Богомол… и несколько других. Каждая из этих странных сценок, нарисованных на грязном картоне, напоминала отражение в маленьком зеркале. Покосившиеся колонны под исчезнувшими созвездиями, угасшие солнца и голые молельщики… Все эти малопонятные фигурки, пребывающие в малопонятных отношениях — символы древние, как сам Вирикониум, а то и древнее его. Возможно, они достались ему в наследство от Послеполуденной эпохи и были атрибутом какой-то салонной игры.

— Вот твоя карта, — шептала гадалка. — Это Hegyr! И вот: Три башни и Собака — будущее, которое еще скрыто, но столь же позорно… Другое значение — жадность, которая принесет разочарование. Смотри! Вот — пустынный берег, отлив и рак-отшельник. Выше летят три лебедя: APPUI, Опора. Ты должен выбирать, но не можешь сочетать: на одном конце роскошь, на другом болезни… и нечто, омрачающее радость.

Однако человек с красными волосами смотрел куда угодно, только не на карты. Если же его взгляд случайно падал на них, можно было подумать, что он мельком заметил в толпе знакомое лицо.

Но карлик видел лишь немногое, да и от того остались лишь обрывки впечатлений. Белое лицо, худое, как череп с глазами… Карты, похожие на осколки цветного стекла… И голос, словно из водосточной канавы: «Саранча ростом с человека! Голова два фута в поперечнике!»

Тут Толстая Мэм Эттейла встряхнулась, словно всплывая из глубин сна. Она посмотрела сверху вниз на маленького пьянчужку, сидящего у нее на коленях, и опустила ему на плечо свою жирную длань.

— Извини, сладкий, ничем не могу тебе помочь.

Гадалка вздохнула и бережно подняла его, заставив встать на ноги. На нее тут же напал кашель; в это время человечек качался перед ней, тщетно пытаясь отвесить поклон… и вдруг завопил:

— Кровь и моча! Я это видел собственными глазами! Он выбежал наружу и исчез.

— Погодите! — закричал Гробец. Последнее время его интересовало любое упоминание о насекомых.

— Стойте!..

На этот раз он обращался скорее к самому себе, чем к стремительно удаляющейся фигуре.

Он старался напрасно. Человек, которого он преследовал, был куда более юрким, чем кибитка. Карлик привстал на козлах, чтобы получить лучший обзор… но увидел лишь пунцовый хохолок, похожий на гребень. Издалека донесся отчаянный вопль:

— У нее голова вдвое больше человеческой!

А потом гребень качнулся, завертелся и исчез в людском водовороте. Рынок выплюнул карлика с его кибиткой, как море, и он остался один посреди холодного, чопорного Высокого Города. Ветер покрывал лужи ознобышами, и Протонный Круг изгибался перед ним в воздухе, как гигантский вопросительный знак.

У ворот дворца карлика не узнали. Офицер заставил его ждать: стража проверяла сложную последовательность паролей, которые сообщил маленькому металлоискателю один человек. Разговор состоялся двадцать лет назад, а лет десять назад собеседник карлика отошел в мир иной. Пони беспокоились и украдкой покусывали друг друга. Слуги входили и выходили, но на карлика никто из них даже не взглянул.

— Это не займет много времени… — рассеянно проговорил офицер. — Слушайте, вы не могли бы отъехать в сторону? Места мало.

Нежданное безразличие Города больно задело карлика, но он делал вид, что принимает это стоически и даже забавляется.

— Хорошо, — ответил он. — Будет сделано.

И, спрыгнув с козел, коротышка вывернулся из гостеприимных объятий привратника и бросился к дворцу. Старая рана вынуждала его двигаться враскорячку, неуклюже раскачиваясь на ходу, так что сзади он напоминал сбежавшую обезьяну.

Минута гробовой тишины… а потом поднялся страшный крик.