Читаем Вирикониум полностью

Гробец-карлик снял ремень и пристегнулся к корням тиса, с которым делил свой насест. Воздух становился холоднее, свет понемногу мерк. Длинные плечи плато уходили на север — горизонт перед горизонтом, сизые голубиные перья, выложенные ровными рядами на голубой, местами пожелтевшей эмали неба. Карлик больше не мог разглядеть ни одного ясеня в долине — солнце, увенчанное растянутой кружевной лепниной ветвей, красное и неподвижное, висело над ней, а вдали, темный и угрюмый, как огромное земляное укрепление, возвышался горный хребет. И пока он наблюдал, над этим укреплением показалась голова.

Это было как вспышка — столь краткая, что позже Гробец не сможет сколько-нибудь связно описать то, что видел… впрочем, к тому времени это будет уже не важно. В любом случае, образ, явившийся ему в полной тишине, трудно назвать целостным. Сначала над деревьями показались поникшие членистые усики, непрерывно подрагивающие, точно от крайнего волнения. Потом — огромные шаровидные глаза, тусклые, граненые, вставленные в клинобразный щиток, похожий на покрытый пятнами полированный конский череп. Наконец показались жвалы, работающие, как молотилка. Две дрожащие, странно изогнутые передние конечности высунулись над темным земляным валом — не потревожив ни камушка — и высоко подняли эту отвратительную маску прямо над тем местом, где прятался карлик.

Что было дальше, он так никогда и не увидел. На миг долина у его ног словно закрылась гигантским веком. Утес покачнулся и завертелся; Гробец-карлик задрожал и услышал тонкий писк, исходящий из его собственного рта…

Потом все исчезло.

Почему-то ему почудился непонятный шум. В одно мгновение он усилился, став нестерпимо громким, выплеснулся и ушел под камни, как вода. Лишь тогда карлик почувствовал грубую крошащуюся кору тиса под своей вспотевшей ладонью снова услышал крик галок — поначалу слабый, словно долетающий издалека увидел долину Салатного ручья, а остальное было…

…просто кратким проблеском.

Солнце село, темнота хлынула в долину; но маленькая съежившаяся фигурка на утесе не шевелилась. Подбородок прижат к коленям, опаленные седые волосы шевелит ночной ветер, на лице — потешная гримаса недоумения…

В конце концов карлик все-таки встал, чтобы покинуть уступ и начать свое осторожное отступление… и вдруг увидел, что утес усеян сотнями крошечных светящихся насекомых. Прыгая и искрясь, словно от избытка жизненной силы, они разбегались у него из-под ног, мерцали меж корней тиса и непрерывным потоком сыпались с обрыва, вспыхивая где-то в глубине. Откуда они взялись? Гробец пытался ловить их, но они были слишком верткими.

Всю дорогу он ожидал, что увидит, как они пролетают мимо, падая в пропасть. Но когда через несколько минут самая тяжелая часть спуска осталась позади, и коротышка нашел в себе силы оглядеться, насекомые уже исчезли, и он не мог разглядеть даже сам уступ.

Ослабевший от замешательства, весь измазанный засохшей кровью — стоило закрыть глаза, и раны снова открывались, — Гален Хорнрак покинул свои комнаты, к которым уже успел привыкнуть, свой плен, в котором понемногу задыхался, но еще не ставший невыносимым. Ему никто ничего не сказал. Ему никто ничего не объяснял. Проницательные проститутки следили, как он уходит, вроде бы без всякой цели переходя от окна к окну: пальчик касается оттопыренной нижней губки, скользит по щеке, в руке покачивается любимый гребень. Мальчик тоже провожал его взглядом дикого зверька. Понял ли он, что случилось? Станет ли ждать хотя бы день — или сразу отправится восвояси, поплывет, словно щепка по течению, в поисках новой, отчаянной, беспричинной привязанности? Хорнрак был не в состоянии о нем позаботиться. Оба были отмечены печатью Города, безразличной самоснисходительностью, самовлюбленностью, не знающей сострадания… и прекрасно это знали. Но внезапно перед ним мелькнуло видение: тощие ссутуленные плечи мальчика, в едком желтом свете фонарей, на фоне сочащейся влагой кирпичной кладки и непоседливых теней. Что сказать ему на прощание? Может быть, оставить какой-нибудь подарок или знак благодарности? Но в голову ничего не приходило. Поэтому Хорнрак ничего не сказал. Рю Сепиль бессмысленно вьющимся потоком несла его прочь, туда, где мальчик его уже не увидит… и он не сопротивлялся.

Наемник знал: в конце концов его нынешнее безразличие сменится легкой горечью, смутным ощущением совершенного предательства. Направленное вовне, оно все же будет переживаться так, словно этот мальчик с диковатым взглядом каким-то образом оказался у него внутри и чувствует себя преданным и брошенным.

Обычный способ справляться со своими искалеченными, изуродованными чувствами…

Пока же Хорнрак украдкой наблюдал за лицами своих непрошенных компаньонов: вдруг они чем-то выдадут себя, и это позволит понять, что у них на уме. Под плащом он прятал свой второй, лучший нож — славную игрушку с весьма своеобразной рукояткой и лезвием, с которого так и не удалось отчистить черную краску.