Читаем Вирикониум полностью

Напоить пони было нечем, но карлик все-таки распряг их. Он был околдован, увлечен, он чувствовал, что стоит на пороге настоящего открытия. Пони вытягивали шеи, но артачились не больше и не меньше обычного. Бродя по берегу исчезнувшего ручья, карлик мог слышать, как они щиплют влажную траву. И все-таки ему почему-то было неуютно: и здесь, и среди искривленных, покрытых лишайником и усыпанных мелкими кислыми яблоками яблонь в саду, который одичал, а теперь возрождался…

Через некоторое время карлик тряхнул головой и озадаченно огляделся.

Что-то привлекло его внимание. Грядки, когда-то ухоженные, а теперь заросшие ежевикой, травянистые насыпи и груды камней, колонизированных крапивой и бузиной… Вид возвышающегося рядом утеса лишь усиливал ощущение печального запустения…

Ох уж этот утес… Ох уж эти болезненные изломы каменных сводов, древние колонии галок, сорванные бинты плющей и таинственные пятна, похожие на потеки желтой краски! Он звал, манил каждой линией, налитой янтарным жаром, каждым зубчатым выступом, оттененным бурой тенью, каждым склоненным ясенем, будто старательно нарисованным золотом на собственной черной тени. Каждый его контрфорс сиял. Мрачные, завораживающие пещеры, чей вид навевал странные мысли, пещеры, что миллионы лет вымывала в его теле вода… они больше напоминали жилье, чем жалкая горстка переживших себя реликтов, выстроившихся поперек сухого русла. Тень птицы, скользнувшая по белой трепещущей каменной плите, придала картине некий сокровенный смысл, налет древности и одновременно эфемерности — квинтэссенция тысячи сумерек, миллиарда таких же теней, ставших камнем в камне, чем-то вроде их семейной реликвии…

А сам утес походил на огромную древнюю голову — величавую, насмешливую и неотразимо прекрасную.

В конце концов Гробец приготовил себе ужин и поел, удобно устроившись на подножке кибитки. Дым костра поднимался столбом, а потом словно упирался в незримый потолок и лениво плыл вниз по долине. Вечерело, но казалось, что вечер никогда не наступит — словно время текло в обход этой долины и ее белого великана-стража. Солнце опустилось в безрадостную серую пелену, да так и застыло в ней. Воздух остывал, но так медленно… Ни ветерка.

Гробец-карлик поскреб в паху и зевнул. Потом встал, чтобы растереть старую, ноющую рану. Покормил пони. И отправился осматривать утес.

После подъема по поросшей травой каменистой осыпи он немного запыхался и рад был просто постоять у его подножия и, запрокинув голову, посмотреть на галок. Скала нагрелась. Карлик положил ладонь на ее плоскую поверхность. Земля под его сапогами была напоена запахом осени. Карлик вдохнул его полной грудью и поднял глаза, чтобы взглянуть на прожилки листьев у себя над головой, на возносящийся к небу выступ, на заросшую плющом трещину.

Каждая линия здесь словно стремилась ввысь… И Гробец-карлик тоже начал подниматься, вспоминая всех призраков прошлого, населяющих его разум.

Он шел не спеша, точно гулял с приятелем, осторожно переставляя ноги: здесь — сунув кулак в трещину, там — балансируя по наклонной плите. Странное дело: пустое пространство у него за спиной сокращалось, как огнепроводный шнур. Казалось, по мере того как он карабкается вверх по склону, сгорают и длинные бесплодные известняковые утесы его юности где-то вдалеке под чужим солнцем… и летние пашни в глубине полуострова Мингулэй… и камни, что в полдень блестят так ярко, что на них опасно смотреть… и караваны ремесленников, драгоценным ожерельем растянувшиеся вдоль Могадонской литорали… и пламенеющая пятидесятимильная дуга отвесных прибрежных утесов, соединившая Радиополис с Десятым Сабджем… А высоко над нагромождениями камней и кучами мусора в сухих оврагах, поросших терновником, кружит одинокий ягнятник, темное зернышко в чаше горящего воздуха! Каждый вид, каждый случай теперь виделся как бы ссохшимся, сжатым до крошечных размеров и залитым в прозрачное стекло. Он не сожалел ни об одном — но был бы рад обменять их все разом на мягкий ветерок севера. Он узнавал образ, навязчиво западающий в память, и позволял ему умчаться прочь…

Вскоре у маленького путешественника появилась возможность отдохнуть примерно в трех сотнях футов от отправной точки — или в пяти, если считать от кибитки на дне долины — обнаружилась шершавая каменная плита. Здесь веял прохладный ветерок. Глядя вниз, можно было следить за галками, которые каждый вечер начинают свою перебранку, что не прекращается вот уже тысячу лет: перепархивают с камня на камень, сгоняют друг друга с насиженных мест… и вдруг срываются и исчезают в прозрачном воздухе, оставляя лишь шум крыльев и многоголосый гомон. Вот они снова взмывают, скользят в воздушных потоках и камнем падают на верхушки деревьев, а потом возвращаются на заросшие ежевикой уступы, чтобы снова начать свой утомительный спор…