— Вот что, Марк, не начинай, я сама первая скажу. Да, я знаю, я опоздала, я не должна заставлять тебя ждать. Но и ты, если бы так строго соблюдал все правила, должен был бы отсюда уйти четверть часа назад, меня не дождавшись.

— Это не смешно, Жозефина, — ответил Марк, покачивая головой. — Иногда мне кажется, ты не представляешь себе, как мы рискуем. Думаешь, мы в игрушки играем?

Жозефина погладила собеседника по голове. Она твердо решила не растрачивать зря свой пыл.

— Вот узнаешь, почему я опоздала, и не будешь меня ругать.

— Ну-ну, — скривился молодой человек. — С нетерпением жду твоих чудных новостей. Погоди, я сам догадаюсь. У Гитлера сука ощенилась?

— Нет, — ответила она, не поведя бровью. — По моим сведениям, люди фон Бильница сегодня все утро проводили операцию по заданию СС.

— СС? — чуть не поперхнулся дымом Марк. — А я думал, они друг друга на дух не переносят, эти…

— А вот так! — ответила Жозефина, гордясь своей осведомленностью. — Они делали обыски во всех культурных и церковных учреждениях города: в соборе, в архивах, в библиотеках, в музеях, на дому у коллекционеров. И, кажется, немало взяли.

Чем больше Марк слушал, тем меньше ему верилось. Он бросил бычок на пол и растоптал.

— И что ж это на бошей напало? — проговорил он измученно. — Взяли крест из церкви, теперь принялись грабить музеи. Они что, хотят устроить в Берлине выставку по Нормандии?

Тут Жозефина все-таки рассмеялась:

— Ну, если герру Гитлеру нужен экскурсовод, пусть берет меня, я ему покажу, на что способна нормандка с характером!

Но, поняв, что Марк смеяться не расположен, она продолжила уже серьезно:

— Честно говоря, не могу тебе сказать, что они там ищут, но у них у всех одно имя на устах.

— Слушай, — взвинтился Марк, — кончай тянуть, ладно? Чего ты ждешь? Высадки союзников в Нормандии?

— Роллон! — сказала девушка.

— Роллон?

В комнате на миг воцарилось молчание. Жозефина чувствовала себя уже не так уверенно: у нее, правда, была маленькая зацепка насчет целей этих поисков, но ничего толкового она про них сказать не могла и глубокого их смысла не понимала.

— Да, Роллон, — сказала она устало. — Не знаю, на что им так сдался наш первый герцог, но верно одно: они повсюду копают и что-то ищут про него. Вот мы все смеемся над ботами, а они, может, культурней, чем мы думаем.

— Не нравится мне все это, — пробурчал юноша. — Какая тут культура. Никогда я не видел, чтобы фрицы что-то делали просто так. Дурно это пахнет, даже и не спорь.

На этих словах дверь распахнулась. Хозяин ввел в комнату Ле Биана. Студент чуть было не уронил стул; он казался смущенным и неловким, как всегда, когда не был хозяином положения.

— Жозефина, — недоверчиво произнес Большой Шарль, — этот господин уверяет, что ты ему здесь назначила встречу.

— Так и есть, Фернан, — ответила девушка. — Пусть войдет.

— Что такое, Жозефина! — вскочил со стула Марк. — Совсем сошла с ума, честное слово! Зовешь на нашу сходку людей с улицы! Ты из комендатуры еще никого не приглашала?

Нет худа без добра: от этих слов вся стеснительность Ле Биана пропала — он даже рассердился.

— А это что за грубиян? — закричал он в ответ, только что не засучивая рукава — Я тебе покажу комендатуру!

— Тихо, мальчики, — успокоила их Жозефина — Я взяла на себя пригласить Пьера — я его хорошо знаю, — чтобы он нам растолковал эту странную историю. Он сам историк и археолог. Если кто может нам тут помочь, так это он, а не ты. Ты-то всегда ведь думал, что Верцингеторикс[8] — это такое пиво.

Марк даже не стал отвечать. Обиженный ее словами, он сел и достал из пачки новую сигарету. Закурил и стал исподлобья посматривать на чужака. Жозефина на него не обращала никакого внимания. Она пригласила гостя сесть и позвала Большого Шарля.

— Фернан, — весело сказала она хозяину, — принеси-ка нам кувшин хорошего сидра и три стакана. Мы выпьем за здоровье нашего первого герцога.

Глава 18

Вечное перо подписало последний документ, лежавший в черной кожаной папке с вытисненной фамилией фон Биль-ница. Верный привычке, полковник выровнял стопку бумаг, пять раз стукнув ею по письменному столу. Эта маленькая мания была одним из тех жестов, которые он совершал с самого раннего детства: они его успокаивали. Он родился в семье, где выражение чувств заменялось строжайше исполняемой дисциплиной, и для него никогда не было вопроса, как отделить долг от желания. Он следил за тем, чтобы на параде ни одна голова не нарушила равнения — точно так же не мог он перенести, чтобы какой-нибудь непокорный листок нарушил великолепный строй пачки документов, возвращаемых секретарше. Та прежде, чем войти, трижды тихонько постучала в дверь. Когда же она оказалась на расстоянии вытянутой руки, пруссак, не глядя на нее, протянул ей папку.

— Вы оставили большую комнату в их распоряжении? — сказал он, даже не пытаясь скрыть отвращения в голосе.

— Да, господин полковник. Они там заперлись с восьми часов утра; с тех пор я их не видела. Они велели принести себе вместо обеда колбасы, сыра и питья.