– Но почему они до сих пор наверху? Там что-то происходит. В этом я уверен. Приехали еще какие-то люди, то ли из больницы, то ли еще откуда. Но меня даже в комнату не пускают. Погоди! Забыл спросить. Который час?

– Ты уже спрашивал, и я сказал…

Вдали, словно отвечая на вопрос, стали бить церковные часы.

– Всего лишь полночь? – не поверил Шарплесс. После первых трех ударов он обернулся. – Двенадцать? Вот те на! Быть такого не может. С этими часами что-то не так. Сейчас должно быть как минимум два ночи.

– Возьми себя в руки, Фрэнк.

– Говорю же, с этими часами что-то не так!

Но с часами все было в порядке, и это выяснилось задолго до того, как они пробили четверть, половину, три четверти и час.

Решив, что в таком состоянии Шарплесса лучше не подпускать к дому – как бы сцену ни закатил, – Кортни усадил его на каменную лавочку под вязами и время от времени напоминал, что не мешало бы выкурить сигарету. В городе погасли огни, но окна в доме Фейнов, казалось, горели ярче прежнего, хотя из комнаты, отведенной для пациентки, не поступало никаких известий.

В голове постоянно звучал бой церковных часов. И при этом они вздрагивали каждый раз, когда действительно слышали его.

Чтобы скоротать время, Шарплесс говорил. Говорил много, быстро, монотонно, тихим голосом, редко менявшим тональность. Говорил о себе и Вики Фейн. О том, что будет, когда она поправится. О том, как он поступит в штабной колледж. Предположение, что его могут отправить в Индию, Шарплесс дополнил долгим описанием индийской жизни, основанным на рассказах отца, дядьев и деда.

Близится рассвет, думал Кортни. Еще чуть-чуть, и за фруктовыми деревьями забрезжит белесое марево.

Церковные часы пробили два тридцать.

Десятью минутами позже, когда Шарплесс вспоминал беззаботное, казавшееся вечным детство и «войнушку», в которую они играли, ведущая на кухню дверь отворилась.

– Капитан Шарплесс! – крикнула миссис Поппер, чей голос сочился ядом. – Капитан Шарплесс!

Шарплесс со всех ног бросился на зов, и Кортни последовал за ним.

– Говорят, вам лучше войти в дом, – мрачно произнесла миссис Проппер.

– Держись, Фрэнк!

– Не могу, – сказал Шарплесс. – Я этого не вынесу.

– Ты должен. Проклятье, не вздумай нюни распускать! Пойдем.

Шарплесс медленно проследовал через кухню, минуя зареванную Дейзи, споткнулся о стул в столовой и нашел дорогу, лишь когда Кортни включил свет.

В прихожей по лестнице спускались люди – с периодическими остановками, будто их тянуло вернуться в спальню. Первым шел невысокий доктор Нисдейл, следом сэр Генри Мерривейл, за ним какой-то человек в белом халате. Глядя на их лица, Кортни опешил так, будто его стукнули по голове.

Несмотря на покрытый испариной лоб, мужчина в белом халате улыбался до ушей; в глазах меланхоличного сэра Генри светилось облегчение, и даже доктор Нисдейл, свирепый человечек, чей врачебный такт довел бы до ручки самого Мафусаила, уже не казался убежденным в самом трагическом исходе вечера.

– Ну, догадочка-то ваша путная была, тут и толковать не о чем, – говорил он сиплым, но в то же время пронзительно-резким голосом. – У вас в жилках небось шотландских кровей – хоть залейся, это как пить дать! Тьфу ты пропасть! И не перечьте, напраслину на себя не наводите, но и с выводами не поспешайте, будто вся чреватость позади или что дамочке враз полегчает, покуда… – Тут он умолк, перехватив взгляд стоявшего у нижней балясины Шарплесса, застыл на месте и продолжил: – Тьфу ты пропасть! Вот кому хлебнуть-то не повредит! Слышь, милок, держись покрепче, а не то…

– Она мертва?!

– Тьфу ты пропасть! – с неописуемым негодованием объявил доктор Нисдейл, а на вопрос ответил сэр Генри.

Когда Шарплесс обеими руками схватился за перила, Г. М. жестом остановил его и мягко произнес:

– Все в порядке, сынок. Не волнуйтесь. Она будет жить.

<p>Глава тринадцатая</p>

Пятница сменилась субботой, а в воскресенье, во второй половине дня, старший инспектор Мастерс – последние дни он был очень занят – вновь заглянул посовещаться с сэром Генри Мерривейлом.

Фил Кортни тоже не сидел сложа руки.

Он уже записал около девяноста тысяч слов и прикинул, что если убрать всю откровенную клевету и вопиющее дурновкусие, то останется примерно пятая часть, что его вполне устраивало. Перед публикацией книга обретет надлежащий объем, а торопиться со сдачей работы… Зачем?

Некоторые из анекдотических эпизодов он вычеркивал с болью в сердце. Одним из таких было яркое и реалистичное описание первой влюбленности шестнадцатилетнего Г. М., но, поскольку упомянутая дама была теперь замужем за членом Кабинета министров, а своей набожностью славилась на всю Англию, Кортни пришел к выводу, что эту историю лучше опустить.

В другом случае речь шла о дьявольски зловредной выходке, призванной повергнуть дядю Джорджа в состояние крайнего замешательства. По мере взросления Г. М. возрастала и его смекалка, но в рассказе фигурировал унитаз – вернее, его новое амплуа, до которого не додумался бы сам Сатана, – а посему Кортни с грустью вычеркнул и этот эпизод.