Читаем Верховный Издеватель полностью

Все четверо потом вспоминали, что очень много смеялись в дороге – а над чем? почему? от чего?.. наверное, от радости. Это была какая-то эйфория. Просто от того, что вместе шли куда-то. Какая разница куда, если вместе?

Многоарочные Торговые ряды казались совершенными в своей простоте, как Колизей. Сквозь них весь мир смотрелся ажурным. Арки обрамляли его – бережно, торжественно, картинно, будто старались выхватить из него что-то главное. Но привычка рассматривать всё в отрыве, изолированно, подводила их, как вечно подводит она людей аналитического мышления.

– О, мам, ты – Жанна д`Арк!

– Почему?

– Потому что ты – в арке.

– Хорошо! только у Жанны д`Арк не было детей, – улыбнулась Марина.

– Значит, теперь уже есть: вот же я! – с неотразимой уверенностью заявил Ромка.

– И я! – поддакнул Саша.

Они немного прошлись по этим галереям просто так, из чувства эстетического наслаждения. Ничего не покупая – потому что главным "товаром" здесь была бесплатная красота мира.

– Давай, я тебя сфоткаю в арке, – предложил Кирилл.

– Не! Я не фотографируюсь, – спокойно, но категорично возразил Санька.

– А на память.

– Нет никакой памяти.

– Респект, – поддержала Марина. – Значит, самое главное в жизни ты как раз понял.

– Почему?

– Настоящая Жизнь кончается тогда, когда её начинают снимать.

Обычно дети не любят фотографироваться (хотя очень любят фотографировать!). Взрослые это объясняют тем, что они ещё не понимают… Нет! В том-то всё и дело, что всё как раз наоборот! "Не понимать смысл" и "понимать бессмысленность" – принципиально разные вещи. Дети несознанно, но совершенно ясно ощущают, что фотографирование – бессмысленный, нудный взрослый ритуал. Один из бестолковых стереотипов, переполняющих наше существование. Нечто глупенькое и насквозь фальшивое, для настоящей Жизни противопоказанное.

Наконец путешественники добрались до цели. Ипатьевский монастырь был слишком красив, чтоб его не полюбить с первого взгляда. Можно "не любить" Церковь вообще – но вот конкретную церквушку не любить всегда намного сложнее.

– А сколько лет этому монастырю? – вполне дежурно спросил Санька.

– Ну-у… одни историки считают, что он 1330 года. Другие – что где-то примерно 1270-го, не моложе!

– Какого-какого года!? – переспросил Санька ошарашенно.

Такие календарные расстояния обычно просто ошеломляют детей – даже школьного возраста. Каких бы пофигистов они из себя не изображали, даты, слишком далеко отстоящие от их года рождения, действуют на них почти мистически. Если и Великая Отечественная война для них сейчас уже почти что "древность", если стандартно-размытое "до революции" звучит почти как "до потопа", то что там говорить о датах XIII-XIV веков!

И уж совсем нет слов выразить чувство, когда понимаешь, что хоть это и древность… но за древностью-то – Вечность. Что здешнее время – только оболочка. Что Илья Пророк или Ипатий Гангрский на самом деле так же близки, как Саша или Ромка.

В святых местах в душе незаметно совершается какая-то большая и очень важная работа. Многое выступает из внутреннего тумана.

А тонкие тени листвы тихо трепетали на древних стенах, напоминая самый первый в мире кинематограф. У каждой тени была своя, видимо, довольно сложная роль, но разобрать весь сюжет почему-то не представлялось возможным. Может, это был фильм о взаимоотношениях человеческих атомов в толпе.

Храмы и башни ярко белели, как кусочки зимы посреди лета. В жару от них веяло спасительной прохладой. И вообще они какие-то – целиком иные, чем окружающий мир.

Вот ослепительное облако зашло за ослепительный купол собора. Теперь крест из сплошного золотого света лежал на небесном сугробе. Снежными казались под ним и все постройки монастыря.

– Крещёный снег, – сказал Санька, глядя на облако. – Его окрестили. Как меня – только я был маленький и не помню.

– Куда это вы меня, тёть Марин, завели? – шутливо проговорил он. – Завели и не подумали, что мне же теперь все облака будут по жизни напоминать кресты.

– Ну и пусть себе напоминают, – сказал Ромка.

– Пусть-пусть!.. тебе-то хорошо: тебе всё пу-усть, дусь-балдусь!..

Торжественная Соборная площадь Московского Кремля, уменьшившись, раскинулась перед ними монастырским двориком. История беззвучно-торжественно цокала по мостовой, а Вечность, оторвавшись, высоко возносила над ней купола. Белые стены обретали смысл в золотых луковках. Царь Небесный был близок и бесконечен. Царю земному было всего-то четыреста лет. Площадь, с которой Михаил Романов отправлялся в Москву, конечно, была чем-то похожа на площадь, ставшую конечным пунктом его восхождения на царство.

"И нам тоже скоро предстоит путешествие в Москву… – подумал Кирилл. – Хоть мы и не цари, но все дороги ведут в Рим, и все мы там будем. Там поймём – зачем!"

– Неужели в Москве – ЕЩЁ красивее церкви!? – протянул Саша.

– Не знаю, кому как, – ответила Марина. – По-моему, самая красивая церковь – это Человек.

– Как так?

– Ну, как: если Бог в человеке присутствует, то человек – храм.

– И я – храм!?