Читаем Верховный Издеватель полностью

"Философия" Иванов Карамазовых заведомо лукава хотя бы уже потому, что до пошлости банальна. Трюизм, что "вся гармония мира не стоит одной слезинки ребёнка", если вдуматься, отказывает детям в праве быть Человеками: творит по возрастному признаку каких-то кумиров. Будто они – не образ и подобие Божие, а фарфоровые статуэтки, с которых надо сдувать пыль и каждую минуту бояться их уронить. Провокационный вопрос: а до какого именно возраста? До пяти лет? пятнадцати? двадцати пяти? Ну-ка, вывесь объявление к страданиям: "Дети до 16 лет не допускаются!" Или как там сейчас положено указывать "16+", "18+". Интересно, что сами-то дети считают себя именно Людьми (надо же, вот претензия!) и терпеть не могут сюсюканья. Так нельзя ли любить их именно как равных? Любить, не боясь. Не сотворив себе кумира. Вера, Надежда и Любовь вообще-то были – дети. И их мать София почему-то не рассуждала о "мире и слезинках".

Вот вечная оппозиция: либо "Весь мир не стоит одной слезинки ребёнка" (Достоевский, а вернее, его отрицательный герой) – либо "Иногда поднимаешься до той высоты отношений, когда благодарность и жалость теряют смысл" (Сент-Экзюпери). Ещё: "Совершенная любовь изгоняет страх" (Иоанн Богослов).

Так Ромка – он мне кто: равный брат и друг или "сю-сю-сю": моё саможаление, замаскированное под лживую жалость к нему. Я его люблю и уважаю – или считаю хлюпиком, нытиком, сопляком… каким он не был никогда!

Такое ощущение, будто дети реальные – даже серьёзно страдающие, – и "бедные детки" сентиментальных жалельщиков – это разные существа с двух разных планет!"

Вот и Отец явно смотрит на детей как на Личностей. Для Него нет прошлого и будущего и потому детей Он видит в вечности – не как потенциальных, а как состоявшихся Личностей. Почему же тогда для них должны быть исключения в чём бы то ни было.

В Жалости есть одна колоссальная, универсальная уловка. Человечку начинает казаться, что он жалеет кого-то больше, чем Сам Бог. Стало быть, для него Бог и не нужен, и даже вреден. И на этот крючок попадают слишком многие. Они создают внутри себя особую ювенальную юстицию – для обвинения Бога в жестоком обращении с детьми: для лишения Отца родительских прав на человечество.

Сентиментальный суд, привлекающий к ответственности Бога – самый жестокий суд в мире!

Если б мы смотрели на детей глазами Бога, то, конечно, сразу горячо полюбили бы тех, кто им помогает… но, боюсь, просто не смогли бы понять тех, кто их "жалеет". Кто вообще бездеятельно "жалеет".

Суть этой бездеятельной "жалости" – вопиющий самообман. И до чего же она доводит, "жалость"? Стало ли общество более добрым, деятельно-гуманным от вываленных на него в невероятном количестве сентиментальных бразило-мексиканских сериалов? Стали эти регулярно плачущие над "просто Мариями" домохозяйки меньшими семейными деспотами: ну, хоть чуть-чуть более умеренно проедающими печёнки-селезёнки мужу, детям, невесткам? Бросились ли опухшие от слез люди с прославленной "широкой русской душой" усыновлять сирот? Выстроились ли очереди волонтёров в хосписы, больницы, дома престарелых?..

Да с какой же стати сентиментальности вдруг становиться деятельной – это ей что же, убивать саму себя!? А как же тогда "попереживать": времени и сил ведь уже не хватит, если помогать кому-то! Останется ли время "жалеть", если вдруг начать работать над собой – ограничивать свои же страсти, которые мешают жить окружающим. Да это же вообще так невыносимо жес-то-ко (!!!) – ограничивать свои страсти.

Так что же первично: любовь или жалость? Если жалость, то… тогда, действительно, жалко нас всех за такой выбор! Жалкие мы людишки – и едва ли чего-то, кроме жалости, заслуживаем.

Как-то Честертон замечательно обмолвился, что христианство "человечней человечности".

Конечно, страдания не имели бы никаких оправданий, если бы Бог не творил нас во всём подобных Себе Человеков. Для "просто хорошести" хватило бы просто хорошей жизни. А Ему нужно венчать нас на царство. Просто "хорошие" бывают… рабы на рынке ("Па-купай, да-рагой! сматры, какой харошый тавар!"). А Ему нужны – цари. И Он не остановится ни перед чем, чтоб венчать нас на Царство.

Кириллу вдруг стало непривычно легко на душе, и он невольно заулыбался своей неожиданной мысли.

– Ты чего? – спросил Ромка.

– Да ничего! – хмыкнул Кирилл, уставившись на него, будто видел первый раз в жизни.

Ему вдруг подумалось: "Если Христос решил открыться мне в образе братишки, как же я могу Его теперь не любить? Или, тем более, сомневаться в Его существовании". Вот этот вот весёлый мальчишка в гипсе и на растяжке, вроде бы, маленький братишка – он… уполномоченный Христом царь! Он-то об этом, понятно, знать не знает. И трон его сейчас – не очень-то удобный, даже, наверное, мучительный…

Но вот бывает в жизни – озаряет на секунду таким забавно-величественным открытием. Просто до смешного простым. "Мой братишка – царь!" И ведь не оспоришь этот вечный животворящий абсурд Божьего мира!