Читаем Верховный Издеватель полностью

Кирилл едва сам признавался себе, но поначалу… он взялся за всё это дело из-за Ромки! В сущности, можно сказать, это Ромка "усыновлял" Сашу – до того горячо он болел за своего друга, и этой "болезнью" неизлечимо заразил разом всех родных.

Так у каждого в этом деле – этой литургии(1), – оказалась своя роль: у Ромки – вдохновителя, который формально, вроде, ничего и не делал, но был общей совестью… был бы общим укором, если бы их с Сашей предали (нет, его отношение к родным, конечно, не изменилось бы… только вот им от этого легче бы не стало!).

Кириллу выпала самая активная роль. Постепенно "заражаясь" от Ромки и Марины, он сам не заметил, как и ему Саша стал свой. И он не меньше их загорелся верой, что "всё у нас получится".

"Уже не по твоим речам веруем, ибо сами слышали и узнали…" (Ин. 4, 42). Кирилл просто узнал в Саше ещё одного брата – как узнал раньше в Ромке. А стоит только узнать Человека, и ты всё для него сделаешь! Может, впервые это произошло на том самом древе?

"Ждёшь-ждёшь, что вот сейчас произойдёт с тобой что-то такое радостное, чего ты сам себе принести не можешь… А потом оказывается, когда мы делаем радостное кому-то, это и есть то самое, долгожданное, что наконец-то "с нами произойдёт". К тебе всегда приходит радость, которая – не к тебе, а от тебя. Весь секрет счастья в том, что оно – перевёрнутое.

"Радость моя" – это человек, которому мы радость несём. Так что "произойти" с нами может никак не событие, а… либо человек, либо Бог.

И вот Человек к нам приходит.

Человек с нами происходит.

Всё же ясно, как день.

Самая радостная сказка становится самой неоспоримой явью, когда мы находим Человека. Это чудо не продаётся и не предаётся. Иуда думал, что предал "всего лишь" учителя, а оказалось, что самого себя: от этого-то он и повесился. Мы живы лишь до тех пор, пока этому преображающему Чуду не изменили.

"Если мы испытали радость выписки – и это уже не вернёшь (не в новую же аварию лезть!), то, может, попробовать подарить что-то вроде выписки другому человеку. У меня-то, слава Богу, классный отец – так что я после смерти мамы не попал в детдом. А он попал ровно туда, куда я со страхом заглядывал в мыслях. Он попал на фронт, а меня оставили в тылу. Вот так вот живёшь-живёшь, и вдруг до мурашек пронзает открытие. То страшное, что не случилось с тобой, обязательно случилось с кем-то. Снаряд, пролетевший мимо тебя, точно нашёл свою жертву где-то там, недалеко, за спиной. Это закон всей нашей жизненной войны. Когда не воюешь напрямую, то зайди хотя бы в госпиталь, что ли.

"Не бойся: жизнь покажет тебе ровно всё, чего ты боялся. Некоторые испытания пройдёшь… как будто не ты, а кто-то другой на твоих глазах… но это будет только как будто бы другой!"

– Я-то в больнице всего три недели лежал, и то неприятно… а он в детдоме – целый год! – говорил Ромка. У каждого была своя ассоциация.

Кажется, все в свою меру начали хоть чуть-чуть отождествлять себя с Сашей. Всё действительно важное, что с нами происходит, мы реально проживаем несколько раз: однажды – когда это совершается с нами, потом – с тем или иным близким человеком.

Сразу стало ясно, что исправлять. Опять откуда-то нашлось дело. Опять кто-то очень нетактично сломал кокон нашего эгоизма.

"Вот дурдом: чтобы было хорошо – должно быть "плохо": или нам, или кому-то. Весь рецепт счастья: проблема плюс надежда! По-другому у нас отчего-то не получается. А кажущееся отсутствие проблем – и есть главная проблема… уже безо всякой надежды".

Надо заняться прямо сейчас, чтоб хоть до 1 сентября успеть оформить опеку – чтоб Саша уже никогда, даже временно, не вернулся в "пацанское заведение". Бумаг нужно море, времени впритык, но ничего, Бог поможет. Он сильнее земной бюрократии.

В остальном, вроде, всё шло, как обычно. Жизнь как жизнь: лето ворочалось с боку на бок, жара плелась, дожди хулиганили. Всего в меру. Был май – будет и август. А надо всё, что делаем, успеть до Успения. Время бежит быстрей нас, поэтому, сколько б мы ни спешили, всё у нас будет "медленно".

– Неприятно, конечно, иметь дело с господином по фамилии Цейтнот – но иногда всё-таки и с ним можно кашу сварить, – подмигнул Кирилл.

Этой весной он наконец-то купил машину и теперь буквально по-детски наслаждался всяким случаем, когда можно бороздить пространство уже безо всякой привязки к расписаниям поездов и автобусов. Казалось, он готов даже выдумать какой-нибудь повод к междугородней поездке, а тут и выдумывать не пришлось.

Кирилл никогда не был в жизни человеком практичным, пробивным, но тут… откуда что взялось! Он и сам удивлялся активности, которую развил. Удивлялся и улыбался: "Да я, оказывается, фанатик!" Взялся за настоящее дело – значит, надо довести до конца! Отступить можно в чём-то малом, не важном (то есть практически во всём, что у нас принято считать "важным"!), а в таком… нет, в таком жизненном Сталинграде "ни шагу назад"!