Читаем Верховье полностью

Шаги звонкие, уверенные. Стук – как от тапочек с подошвой из пластика. Будто сваливаются с ног, не по размеру, немного подшаркивают. Шаги остановились прямо у двери в жилую часть избы. Мы ее не закрывали точно, значит, войдут. Но больше ничего не было слышно, только в голове стучало эхо шагов, и сердце сильно колотилось, я даже на секунду подумала, что снова стучат в дверь, но это сердце билось об матрас. Дверь открылась, и кто-то встал на пороге. Две ноги перешагнули эту черту, но дальше не двинулись. Я зажмурилась, боялась посмотреть и увидеть, хотя из-за полога все равно ничего не увидела бы. Я не двигалась. Молилась.

Ничего.

Дверь закрылась. Я подумала, что все мы теперь по эту сторону, но шаги стали снова стучать там. Прямо за стенкой, у которой стояла моя кровать. Слезы бежали по лицу. Подушка стала мокрая, соленая.

Куда направляются шаги, я не понимала, а они будто и сами не знали, куда идут. Наматывают круги, лишь бы как можно громче стучать по полу.

Я была вся мокрая, между ног сильнее всего, тело затекло. Лучше еще раз пережить бурю, чем это. Я все повторяла про себя, что это мне за бурю, это мне за Антонину, за Алексея. За того человека, который пропал.

Не знаю, сколько времени прошло, думала, не доживу до утра, думала, время либо остановилось вовсе, либо медленно стекало, плавилось, прямо как я под этим одеялом, но раскутаться не хватало смелости. Повернуться и посмотреть на часы тоже. Да и бессмысленно – кромешная тьма, заколоченные окна.

Бабушка Тая.

Она не храпела, будто ее и не было здесь рядом. Может быть, я на секунду заснула, не заметила, как бабушка встала, и это она теперь там ходит?

Эта мысль немного успокоила, а потом и шаги прекратились. Я не заметила, когда именно все стихло. То ли задремала, то ли даже потеряла сознание от страха, от духоты. Когда пришла в себя и прислушалась, шагов больше не было. Меня отпустило. Решила, что и правда бабушка Тая ходила. Завтра надо спросить, что она делала. А потом наконец я заснула.

Когда проснулась, было так же темно и кто-то снова ходил по комнате. Но это уже точно была бабушка Тая, ее походку я сразу узнала, поэтому поняла, что наступило утро, а еще, что ночью ходила не она. Бабушка куда-то ушла, я осталась лежать. Мышцы болели, низ живота сводило страшно. Лоб все еще был потный, простыня выбилась из-под матраса и скомкалась, одеяло скаталось в пододеяльнике.

Я еще подремала, потом все же встала босиком, согнувшись на девяносто градусов из-за боли в животе.

Дверь в комнату открылась, я вздрогнула. Вошла бабушка Тая.

– Ты чего тут крадешься? – спросила она.

– Живот болит, – еле выговорила я. – Пойду в баню.

Вышла туда, где ночью ходили, здесь было светло из-за распахнутой входной двери. Только сейчас я почувствовала, что ткань трусов между ног затвердела, но снова становилась влажной. Это кровь, не пот, не моча.

Бабушка Тая ахнула. Подумаешь, кровь, хотела сказать я, только стирать надо простыни, пододеяльник, может быть, матрас тоже испачкан, но бабушка Тая смотрела не вниз, она смотрела на мое лицо, наворачивала вокруг него глазами круги.

– Аля! Косушку, что ли, забыла заплести на ночь? Волосье-то спуталось как. Будто специально кто начесывал.

Бабушка Тая вернулась в комнату, я заметила, как она выдвинула ящичек, где лежали столовые приборы, и достала оттуда ножницы, потом еще что-то из своих трав и все это завернула в тряпочку. Я в это время достала чистое белье, футболку и спортивные штаны. Прикрываясь полотенцем, я побежала вниз по угору – скорее в баню. Бабушка почти бежала следом.

В бане висело небольшое зеркало, мутное, давно не мытое. Но за слоем налипшей пыли я разглядела, что мои волосы спутаны в клочья. Объемные такие колтуны, как перекати-поле. Будто кто-то узлы из них всю ночь вязал. От подушки они не могли так запутаться, к тому же большую часть ночи я пролежала неподвижно.

Бабушка попыталась помочь, но волосы тянули за собой кожу. Ни один колтун не поддавался, найти конца и начала этим клубкам мы не могли. Я заплакала. Хотя чувствовала, что глаза и так уже были опухшие с ночи.

– Внученька моя, горюшко мое. Отрезать придется. Не распутать нам, не промыть… – сказала бабушка Тая и взяла ножницы.

Полетели на деревянные половицы многолапые пушистые пучки-паучки, маленькие и большие. А потом и целые пряди, а потом и все волосы. Осталось короткое каре, короче, чем каре. Я уже не плакала, а рыдала. Бабушка Тая собрала все волосы и кинула их в печку. Надо сжечь, сказала она, чтобы никто не сглазил. А потом замочила свои травы в тазу и этой водой меня обтирала мочалкой. Еще втирала мне что-то в корни волос, потом сказала посидеть так с полчаса. Сама куда-то вышла и вернулась, когда, видимо, полчаса и прошло, я не следила за временем. Бабушка Тая принесла мое постельное белье, чтобы застирать. Я помогла ей, но ничего не хотелось делать, только снова плакать.