Читаем Ведун Сар полностью

Совет был ценным, что и говорить. Феофилакт, заслуживший прощение божественного Льва, не без помощи Ореста, кстати, не был расположен к авантюрам. За минувший год он сильно обрюзг и потерял вкус к интригам. Похоже, евнух смирился со своим незавидным положением и той скромной ролью, которую он играл в окружении императрицы Верины. Зато Оресту пока что рано было отправляться на покой. Сын комита Литория, уже не раз в своей жизни терпевший крах, и в этот раз не собирался смиряться под ударами судьбы. Для начала он решил поближе сойтись с константинопольскими патрикиями. И первым человеком, с которым он познакомился, оказался высокородный Пергамий, чуть было не ставший ректором Нумидии, обширнейшей провинции, ныне находящейся во власти вандалов. Увы, поражение сиятельного Василиска отразилось на судьбе не только военных, но и гражданских чиновников его свиты. Среди попавших в опалу оказался и Пергамий, отправленный императором в отставку. Сам Пергамий считал, что с ним поступили несправедливо, и Орест охотно поддержал его в этом мнении. Опальный ректор был человеком не бедным, его дворец считался одним из самых роскошных в Константинополе, а потому он с охотой приютил у себя римского изгнанника. Орест, не испытывавший недостатка в средствах, мог бы приобрести столице Византии собственное жилище, но не спешил этого делать по двум причинам: во-первых, он собирался в скором времени вернуться в Рим, а во-вторых, ему неожиданно приглянулась дочь высокородного Пергамия. И хотя возраст жениха уже приближался к пятидесяти, он все-таки рискнул сделать предложение благородной Анастасии. Несостоявшийся ректор раздумывал недолго и уже через два месяца благословил Ореста и Анастасию на долгую счастливую жизнь. Устроив личные дела, бывший префект Италии с троекратно возросшим рвением взялся за решение дел политических. В поле его зрения попал сенатор Олибрий, человек в общем-то ничем не примечательный, не обладающий особыми достоинствами, кроме одного, но для Ореста немаловажного. Олибрий был мужем младшей дочери Валентиниана, что не давало ему никаких преимуществ в Константинополе, зато вполне могло пригодиться в Риме. Олибрий принадлежал к известному в Византии патрицианскому роду, был довольно богат, но не слишком честолюбив. Оресту пришлось буквально по капле вливать ему в уши яд тщеславия, пока наконец в толстом сенаторе заговорил голос доблестных предков. Вообще-то константинопольские патрикии, не в обиду им будет сказано, сильно уступали римским в честолюбии. Немудрено, что императором в Византии стал человек абсолютно не родовитый, чьи предки столетиями ковырялись в земле, ничем не выделяясь из общей серой массы. А божественный Лев, мало того, что сам был не родовит, так еще и окружал себя разными выскочками, вроде исаврийца Зинона. Последнего Оресту довелось увидеть на скачках, и, надо сказать, зять императора ему поглянулся. Это был рослый, широкоплечий, статный человек, с умными карими глазами и роскошной шапкой курчавых волос. Зинону было уже около сорока лет, но он по-прежнему привлекал взоры не только зрелых матрон, но и юных девушек. Поговаривали, что его жена Ариадна души не чаяла в красавце муже, к большому неудовольствию своей матушки. Императрица Верина оказалась едва ли не единственной в Константинополе женщиной, которая терпеть не могла пронырливого исаврийца. Впрочем, божественного Льва эта застарелая вражда скорее радовала, чем огорчала. Он попеременно вставал на сторону непримиримых врагов и тем самым сохранял в империи необходимое равновесие. Орест, не без помощи своего тестя Пергамия, довольно быстро разобрался в ситуации, сложившейся при константинопольском дворе, и теперь прикидывал в уме, как бы ею поудачнее воспользоваться. Единственное, в чем Верина и Зинон сходились, так это в пристрастии к скачкам. Константинопольский ипподром превосходил размерами римский, что слегка задело патрикия Ореста. Обширная арена этого грандиозного во всех отношениях сооружения была окружена каменными трибунами, вмещающими десятки тысяч зрителей. И во время скачек эти трибуны никогда не пустовали. Не пустовала и императорская ложа. Сам божественный Лев редко радовал константинопольцев своим появлением на публике, зато еще не было случая, по крайней мере, на памяти Ореста, чтобы скачки проигнорировали Верина и Зинон. Эти двое никогда не сидели рядом. Зинона обычно сопровождали расфуфыренные комиты из исаврийцев и супруга Ариадна, женщина миловидная, но сильно уступающая красотой своей матери. Последняя неизменно являлась на скачки в сопровождении целой группы молодых людей, завитых, напомаженных и разодетых в пух и прах. Обычно юные щеголи стояли за спиной сиятельной Верины и громкими криками приветствовали победу «синих». Конечно, скачки на колесницах, запряженных парой, а то и четверкой коней, — зрелище довольно интересное, но все-таки, по мнению Ореста, не настолько, чтобы терять разум и бить в спину впереди сидящих, как это делали Олибрий и Пергамий, когда кто-то из «зеленых» первым приходил к финишу. Сиятельный Зинон поддерживал «зеленых», возможно, в пику своей теще, во всяком случае, он живо реагировал на победу «своих» и неизменно освистывал «чужих». Порою споры на трибунах переходили в драки, и тогда в свару вмешивались дюжие молодцы из гвардейской схолы, награждая тычками и правых, и виноватых.