Читаем Вечный слушатель полностью

Грезит она подолгу, помногу

о народе, родившемся в этой стране,

приморской и горной, с которым Богу

угодно беседовать в громе, в огне.

Становится взгляд ее неистов,

в нем воскресает то, чего нет

давно: восстания колонистов,

поселки - Свеллендам, Храфф-Рейнет.

Всплывают подробности старой драки:

Безейденхаут сказал, что добром

его не возьмут - и проклятым хаки

идти на него пришлось впятером;

оказались, видать, не больно-то ловки.

"Был приговор повстанцам строг.

Из пяти - порвались четыре веревки,

говорят - случайность. Мы знаем - Бог".

Она повествует о воинах черных,

о том, как гремит в восточной земле

древняя песня ночных дозорных;

как в фургонах плетутся, как скачут в седле;

"Он дал нам покинуть море мирское"

... падает пена со спин волов...

"Дабы мы постигали в тиши, в покое,

откровенья Его божественных слов".

И воскресают детали мифа

о том, как на Блаукранс ночь сошла

и стала последней для Пита Ретифа

и как ассегаи вонзались в тела.

"Вместе с нами Он над Рекой Кровавой

фонари с кнутовищ направлял во тьму,

над Амайюбой Своею славой

нам сиял Он в пороховом дыму.

Немало народа в поисках клада

копалось в этой земле не раз,

но Город Золота, Эльдорадо,

сразил проклятьем именно нас!

И не стало от их орудий защиты.

Кто представить бы мог на минуту одну,

что нашей пищей станут термиты,

а смыслом жизни - бой за страну?

И как человек, плывущий по водам,

застывает, на отраженья смотря,

так стоят поныне пред этим народом

для него сотворенные концлагеря.

Из лагеря путь вспоминаю поныне:

"Откуда такие стада овец

в полях?" - и вижу: там, на равнине,

толпы лежат - к мертвецу мертвец.

И там, где бегут вагонетки аллюром,

где снова папоротники взросли,

спокойно спят под покровом бурым

старые воины гордой земли".

***

Озирает констебль осторожно и долго

Йорика с головы до пят

с полным сознаньем служебного долга;

и Йорик знает: он - виноват.

Он здесь чужак; тогда торопливо

к морю печаль уводит свою,

к скалам в ракушках, к шуму прилива,

тоскует о доме в родном краю,

о холмах зеленых нет-нет вздохнет он,

о лесах, о кувшинках на глади пруда,

о том, как был он морем заглотан,

как беспощадно брошен сюда.

Чайки кричат, и с тоскою жгучей

он глядит зачарованно в море, где

крошки-рыбешки широкой тучей.

клубясь, исчезают в дальней воде.

"Я с этой землей лишь подобьем связи

соединен и понял давно:

с первых шагов по прибрежной грязи

в сердце ношу измены зерно".

3. ГРАНАТА

Залиты музыкою балконы,

тамбурины задиристые слышны

но заводы, шахты и терриконы

ведут священный танец войны.

Звездной фольгой унизаны тяжи

от стены к стене, озаряя мглу;

предметы, звери и персонажи

масками кружатся на полу,

вот арлекин, вот фазан, вот лилея,

п*рами, пришлый чаруя глаз,

все ускоряя темп и смелея

в ритмах, которые шлет контрабас

и тамбурины, - пока до дрожи

не проберет финальная медь,

зажжется свет, и с лиц молодежи

маскам будет пора слететь.

Йакос и Эна, Йорик и Эрна,

Трейда, Ренир, Риа, Кот-Фан

с песней шагают, и характерно,

что выпить пива - ближайший план.

Ренир, узгогубый и тонкоусый,

говорит, порядком навеселе:

"Йорри, докажем, что мы не трусы,

черта ли ползать нам по земле!"

Прошита молнией тьма простора,

и черный кельнер в харчевне ночной

на стол перед каждым ловко и споро

ставит яичницу с ветчиной...

К дому Эрны вдвоем, подходят во мраке,

щелкает ключ в английском замке.

Аквариум, Юркая рыбка. Маки:

каждый на тонком дрожит стебельке.

Скинув рывком маскарадное платье,

ныряет в постель, зажигает свет,

шарит на столике у кровати

в поисках спичек и сигарет.

Магнолию белую видит в трельяже:

бедра, спина, изгиб руки,

он в глубины скользит и не слышит даже,

что ангелов-рыб шуршат плавники,

колючек слизистых спят распорки,

выше, над ними, совсем на виду,

хрупкий моллюск раскрывает створки

и закрывает, поймав еду.

- Что движет мною в глубинах?.. - Резко

пробуждается, кажется тут же ему,

что как-то странно шуршит занавеска,

он револьвер направляет во тьму:

аквариум. Рыбка скользит по кругу.

Маки. под каждым - свой стебелек.

Одевается, быстро целует подругу

и закрывает дверь на замок.

На улицах тихо, город спокоен,

подметальщики, метлы и шланги держа,

скребут мостовую. Со скотобоен

слышно затачиванье ножа.

Неистово плачет ребенок сонный.

Мглу разгоняет быстрый рассвет.

У мастерской, в корзинке плетеной,

"Трансвалец" и молочный пакет.

Он ухмыляется: значит, народу

побежденных - тоже важна война!..

Самолет взвивается к небосводу,

белы облака, и земля темна.

Внизу - огни, и черным туманом

тянет от множества фабрик, - зато

Город Золота черным встает султаном

над козырьком большого плато.

Скользит самолетик в привычном танце,

на пленку фиксирует аппарат

дороги, здания электростанций,

мосты, вокзалы и все подряд.

О счастье - перед удачной посадкой

услышать моторов победный гром,

но вот уже улицы мертвой хваткой

стиснули маленький аэродром.

- Африканеры, в шахты и на заводы

мы шагаем, в сердце печалясь своем:

республики нет уже долгие годы,

мы обиду и боль вечерами пьем;

в двадцать втором, нетерпеливо

мы на власть капитала восстали, но

гранаты ручные слабы, - ни пива,

ни хлеба не было нам дано.

Восстанье!.. Не сам ли Господь из мрака

искрами вынул лихих бунтарей,

дал бороду, Библию, кнут, - однако