Читаем Вечный слушатель полностью

Важно ль то что идея темна если это идея

Все идеи равны ни одна не прекрасней другой

Между ними не может быть разницы это же ясно

Ибо мне это ясно так кто же посмеет поспорить

Разум спящий не тот же ли что размышляет

Сновиденья совсем не бессвязны в них мыслей полно

Впрочем как и везде. Если вижу кого-то кто видит

Начинаю того не желая быть схожим со всеми

Это очень болезненно можно представить как душу клеймят раскаленным железом

Впрочем так ли болезненно это клеймленье откуда мне знать

Ведь огонь и железо всего лишь идеи и мне не понятны

То что сбился с пути добродетель утратил печально

Не раскаяться трудно особенно в силу того что об этом не думать никак не могу

Мне куда бы приятней вмещать добродетель да так чтоб с избытком

Но при этом чтоб польза была от нее чтоб моею и только моею была добродетель

Существуют ведь люди что чувствуют сердце разбитым

Но никто не видал чтобы чувство разбитого сердца

Приносило бы пользу кому бы то ни было ибо

Сей предмет беспредметен однако не повод

Утверждать что разбитое сердце источник отрады

В благородную несколько темную залу где все в изразцах

В голубых изразцах покрывающих стены

А на темном полу с инкрустацией дремлют дорожки из джута

Я вхожу иногда аккуратно небрежно

Ибо я в этой зале кто знает какая персона

К сожалению пол прогибает петли скрипят

И тоскуют филенки дверей их разбил паралич

Сколько деланной грусти безмолвия полного звуков

Сквозь решетки оконные свет проникает и день

Застывает на стеклах фонариков и по углам темноту в вороха собирает

И проходят порой сквозняки вдоль пустых коридоров

Но старинными лаками пахнет в укромных местах

Как все горестно в этом гнезде увяданья

Мне смешно иногда размышлять что и я ведь умру

Буду в гроб заколочен сосновый и пахнущий камедью свежей

Постепенно разрушатся ткани точней расползутся

И лицо распадется сухой разноцветною пылью

И проявится череп с оскалом усмешки

Непристойный и очень уставший мигать

ДОПОЛНЕНИЕ

ДИДЕРИК ЙОХАННЕС ОППЕРМАН

(1914-1985)

ЖУРНАЛ ЙОРИКА

I. ПОДВОДНАЯ ЛОДКА

Там, где смерчем ночная ревет высота

и хлещет ливень, - строчкой короткой

молнии магниевая черта

сверкает над всплывшей подводной лодкой,

возникшей, как фата-моргана, на миг;

но прежде, чем станет волне по силам

ее накрыть - накреняет плавник

и вглубь уходит округлым рылом,

с пеной вдоль жабер и вдоль боков,

ангелов-рыб растолкав хороводы,

меж бедрами двух материков

ныряет в наитемнейшие воды,

в мир погибших матросов и сломанных рей,

государств, ушедших давно под буруны;

но по-княжески щедр яйцеклад морей

вновь государства растут, как луны.

Отс*ки лодки полны тишиной,

молочный свет в капитанской рубке

озаряет за переборкой стальной

рычаги, циферблаты, датчики, трубки,

здесь Мануэл. высокий моряк,

с короткой бородкой, худой, узколицый,

по картам следит за дорогой сквозь мрак,

на приборы глядит, листает страницы;

Дабор, толстяк, на койку прилег,

сопит и похрапывает глухо,

просыпается, подавляет зевок,

за пульсом лодки следит вполуха;

и Йорик во впадине гамака

спит тяжело, отвернувшись к стенке,

покуда его не щипнет слегка

толстяк: давай продирай-ка зенки,

но Йорик вновь закрывает глаза

и молится: "Боже, мой слабый разум

не в силах понять в Тебе ни аза,

но я повинуюсь Твоим приказам,

здесь, в лодке, почти ползущей по дну,

сколь бы душа домой не стремилась;

но на пути в чужую страну

в трех дюймах от смерти - пошли мне милость:

пусть ни магнитная мина, ни риф

не встретятся на пути субмарины,

и пусть ее бессмысленный взрыв

не исторгнет из лона морской пучины..."

Толстяк-зубоскал - в своем амплуа:

"Наверху-то, конечно, всякие бури,

но тебе, под водой, что за дело, а?

Начитался, видать, сухопутной дури?

Чихня все это - считаю я.

Ну-ка, давай поглядим по картам.

Сними!" - разложит, резинку жуя,

сулит невезуху, прельщает фартом:

"Йорри, держись, пусть угрозы и нет;

червонная дама, туз. как видишь,

бубновый король, пиковый валет

но ты все равно победителем выйдешь!"

***

Сквозь легкую дымку морского тумана

зодиаком новым уже вознесло

Крылатого Змея, Большого Фазана;

Йорик глядит в смотровое стекло

и видит: при свете луны, без опаски,

от кораблей, погребенных на дне,

всплывают призраки в полной оснастке

и, как прежде, легко скользят по волне,

и матросы на палубах вновь, с усильем

одолевая стихии власть,

связуют - будто кость с сухожильем

в крыле у чайки - с парусом снасть,

парусом белым... В придачу к заботам

он вспоминает ночной порой

легенду, поведанную Геродотом,

как владыка Египта, Нехо Второй,

не пожалел казны для похода:

моряки доказали, что солнце встает

все время справа, три полных года;

а вот - плывет лиссабонский флот,

вот на Мадейре яростный Сарко,

как сады, за крестом насаждает крест;

вдоль берега Африки утлая барка

сквозь желтый пар ядовитых мест

плывет, но уже ни вера, ни деньги

не владычат над доводами ума,

лишь пыль пустынь оседает на стеньги

да мыс Бохадор насылает шторма,

здесь мир кончается, затуманясь,

здесь ни птицам, ни ангелам нет пути,

но тупой, коричневый Жил Эанес

все дальше и дальше велит грести;

кругом колдовство и ветра штормовые,

на другой, не чтимый никем, нигде,

вкруг Мыса Бурь обошел впервые

и покоится в южной морской воде,