Читаем Вечный Робинзон (СИ) полностью

Никита не только играл во взрослых, - он и в самом деле ощущал себя вполне взрослым, хотя ему едва исполнилось семь лет. Мы, разумеется, не говорим здесь о такой игре, в которой ребёнок представляется моряком, пограничником или богатырем, опоясанным мечом-кладенцом, нет, то - детская игра, которой не чужд был, конечно, и Никита. Мы говорим об игре, сутью которой было сотворение фантома личности. В ткани этой игры Никита строил свои отношения не столько со сверстниками, сколько со взрослыми, - как близкими, так и посторонними. Он не играл ” в папу” где-нибудь в уголочке, он просто вёл себя как взрослый в реаль­ных отношениях с реальными взрослыми, основываясь на своих незаурядных познаниях внешней стороны жизни, и особенно на знании подходящих к случаю слов, гримас и жестов.

Он совершенно верил в эту свою имитацию и на основе её претендовал на полное равноправие со взрослыми, И взрос­лые каким-то образом поддавались давлению этой претен­зии. Более того, ещё и не всякого взрослого Никита считал за равного; были взрослые, к которым он относился свысока и даже такие, которых он презирал, в соответствии с ощущае­мой им стратификацией общества. И взрослые покорно принимали это презрение за должное, - они не обманывались насчёт своего положения в мире. Здесь был только один авторитет, и он делегировался остальным, назначенным управлять. Непричастные же государственной власти были унижены, потому что другие, традиционные источники старшинства и уважения были разрушены вместе с традиционными институтами. В результате, общество, в котором рос Никита, по большей части состояло из таких же фантомов, какого строил он, то есть окружавшие его взрослые оставались в душе запуганными детьми, только изображавшими из себя личностей. Никита же, бла­годаря ранней начитанности и наблюдательности, довел свою игру до совершенства, каковое только и отличало в этой земле взрослых от малышей.

Его преимуществом было раннее речевое развития и то, что родители не отделяли детей от себя в повседневной жизни. Никита участвовал во всех взрослых разговорах, застоль­ях и, как нынче говорят, “разборках”. Он ходил с матерью и отцом на работу, в кино, в гости, в баню, на рынок, по мага­зинам. Он ещё далеко не вошёл в школьный возраст, и уже был опытным участником всякого рода очередей. Каждое его утро начиналось с выстаивания долгой очереди за хлебом. После обеда он стоял перед скобяной лавкой в очереди за мылом и керосином. В часы досуга теснился в толпе перед кассой кинотеатра. Соответственно, он умел обращаться с деньгами и нести за них ответственность. Это было осно­вой его свободы и достоинства. Поэтому, ещё не войдя в школьный возраст, он уже исходил весь город с мальчишка­ми, старшими, чем он. У него были свои деньги, на которые он сам ходил в кино, покупал мороженное и ка­рамельных петушков… Много старшие его по возрасту, уличные дети искали с ним дружбы из-за этих денег, в чём-то признавая его за равного. Родители никогда ничего не за­прещали Никите, и он привык никому не давать от­чёта. Мать не беспокоилась его отсутствием и не интересова­лась его досугами, слишком занятая своими делами. Голод и усталость, и, главное, привязанность к семье сами приводили его домой в нужное время. Всё это сформировало особое своеволие и независимость манер, ко­торые вызывали возмущённое удивление у старосветских родственников, которые недоумевали; как это ребёнок не знает слова “нельзя”? А они как-то сразу видели, что дело обстоит именно так, и не рисковали применять этого слова в обращении с Никитой.

Одна шляхетная тётка, гостившая как-то в семье Никиты, попробовала было воспитывать его, и не нашла ничего луч­шего как потребовать, чтобы Никита, вставая из-за общего стола, сказал “спасибо” ( в скобках замечу, что все присутст­вовавшие за столом произнесли это слово, - хотя такого заве­дения и не было в семье Никиты, - очевидно из уважения к культурной тётке, а также потому, что обед приготовила и накрыла стол в этот раз тётка, а не мать Никиты). Но Никита не был приучен к тому, чтобы говорить “спасибо” и не же­лал подчиниться столь неорганичной, случайной условно­сти: он сидел за своим столом у себя дома, считал себя хо­зяином и не находил, за что благодарить. Кроме того, он, не давая себе в том отчёта, полагал, что церемонность в от­ношениях уместна между посторонними и совершенно не­уместна между близкими людьми. А уж если Никита что-нибудь полагал, то поколебать его уверенность в своей пра­воте было очень трудно. Тётка всего этого не знала, а может быть знала, но хотела внести своё лыко в строку, полагая бесцеремонность, практикуемую в семье Никиты, некультурной.