Читаем Вечный Робинзон (СИ) полностью

Калейдоскоп форм, которые он находил в этом царстве, и которые с упоением воспроизводил в жестах, вырывал его изо всех реальных отношений, которыми Никита манкиро­вал, без оглядки на нравственность, и от которых оставалась лишь видимость, подчинённая эталону, который задавался Владыкой. Таким образом, Никита, как говорят, продал свою душу Дьяволу, за валюту наркотического опьянения величанием, и, вместо человека, вырос в фантома, в оборот­ня.

Ваня же, будучи по преимуществу левым, являл собою то, чем он, собственно, и был - нескованным никакой рефлективной формой проявлением той душевной полноты, которое рожда­лось в нём его реальными отношениями с близкими людьми. И Ваня-правый служил при Ване-левом лишь косноязычным толмачом, который кое-как пояснял окружающим его пере­живания, если они не были понятны сами собой. Игра его была развита слабо: не выходила за пределы детского под­ражания тем, кто ему нравился, и была лишена претензии на достоверность.

Интересно отметить, что если Никита больше любил пользоваться атрибутами отца - надевал его сапоги и поле­вую сумку, - то Ваня предпочитал туфли матери и её старую кожаную сумочку, в которой держал всякие склянки и мед­ные деньги.

Излишне говорить, что Никита презирал Ваню за то, что тот не знал логики взрослого мира и не умел в нём найтись. Ссоры, порождаемые негодованием Никиты на поведение Вани, были весьма часты, “Идиот!” - в исступлении кричал Никита, апеллируя к своему кристаллическому Небу. “Что ты говоришь! - увещевала его мать, - если бы ты знал, какую страшную вещь ты говоришь, ты бы молчал!”.

К стыду нашего героя, следует признать, что его непри­язнь к младшему брату в значительной мере питалась ревно­стью. С рождением брата, Никита перестал быть исключительным центром вни­мания в семье. Отец теперь больше любил Ваню, про которо­го все решили, что он весьма на отца походит. Никита же не походил ни на кого, и поэтому отец решил, что он походит на мать, хотя это было не так, и матери он казался странным мальчиком, почти что эльфом.

Но больше всего возмущало Никиту то, что взрослые привлекаются глупым поведением Вани, позволяя себе игно­рировать при этом изощрённый спектакль, который Никита ревностно для них разыгрывал; хуже того, они брали сто­рону Вани в конфликтных ситуациях, где правота своя каза­лась Никите совершенно очевидной.

И вот, Никита, оскорбленный до глубины души, уже пла­чет, лёжа в мохнатой пыли под большой железной кроватью в затемнённой комнате, в то время как в другой, ярко осве­щенной, царит оживление, центром которого служит ненави­стный дурак Ваня.

Никита разыгрывал различные роли, смотря по ситуации, но едва ли мог отдавать себе отчёт о той реальной роли (в ином смысле этого слова), в которой он выступал по отношению к млад­шему брату. А между тем, он стал для него агентом подминающего жизнь давления формы, которое господствовало в обществе, где явились они на свет; давления, которое отныне начнёт преследовать Ваню на жизненном пути, породит в нём комплекс неполноценности, разрушит его дружбу с отцом и наложит грустную печать на всю по­следующую жизнь.

*

Сегодня, с самого пробуждения, Илье тяжело сдавило сердце. Хотя он старался бодриться, в душе его царил непо­кой, который сказывался в ногах, которые шли излишне бы­стро. Кто-то жалкий, испугавшийся этого непокоя, суетился на лице и в гортани: старался как будто что-то напевать, силился через открытые миру глаза перенести гармонию ут­ра на мятущуюся душу, но это ему не удавалось. Илья не знал, что это было, и только позже расценил своё утреннее беспокойство как предчувствие неприятности.

Неприятность оказалась мелкой, но совершенно выбила его из колеи. В нём вновь пробудился и начал терзать его своею яростью зверь, который ощетинивался и рычал всякий раз, когда Илья, верша свой моральный суд над ближними, обнаруживал для себя несовершенство других людей, какую-либо неправомерность их поведения, затрагивающую его тем или иным образом и требующую жертвы за чужой грех; то­гда в очередной раз разверзалась пропасть гордыни правед­ности между ним и теми, с кем он понужден был тереться локтями в сутолоке обыденной жизни, и просыпалась скаредность, возмущающаяся платой за других.

Зверь этот в бессиль­ной ярости бросался на стены божьи, ограждающие другие “Я”, не будучи вправе навязать ближним требование изменения их “греховной природы”, образа жизни и поведения. Илья не мог спустить зверя с цепи, ибо и сам Христос не требовал, но лишь советовал и намекал. Оставалось мучиться. Мучения его не были смиренными и, через то, благими, а строптивыми и потому тяжёлыми, производящими скрежет зубовный. Проклятие, произнесён­ное некогда Рустамом, и обещавшее Илье мучение от несо­вершенства ближних, продолжало сбываться.

Глава 7

Театр одного актёра.