Читаем …Ваш маньяк, Томас Квик полностью

— Когда я в тысяча девятьсот девяносто первом году попал в Сэтер, то питал надежду, что пребывание в больнице поможет мне сделать шаг вперед, лучше познать и понять самого себя, — неуверенно начал он.

Его жизнь была сломана, самооценка упала до нуля. Он искал экзистенциального подтверждения, хотел стать кем-то, ощущать осмысленность бытия.

— Меня давно интересовала психотерапия, в особенности психоанализ, и именно на этом пути я надеялся обрести веру в себя, — пояснил он.

Один из врачей отделения, Чель Перссон, который, к слову сказать, не был психотерапевтом, сжалился над ним, однако Стюре очень скоро понял, что он не слишком интересный пациент. Когда Чель Перссон попросил его рассказать о своем детстве, Бергваль ответил, что у него не осталось никаких особых воспоминаний, — ничего, достойного внимания, в его детстве не происходило.

— Довольно скоро я понял, что нужно предъявить свидетельства из детства, травматические воспоминания о драматических событиях. И какова же была реакция, когда я начал рассказывать нечто в этом духе! О, какой был успех!.. Потом речь пошла о том, что я сам подвергался сексуальным посягательствам и избиениям, в результате чего и стал преступником. История рождалась на сеансах психотерапии, а создание моих рассказов облегчалось бензодиазепинами.

Стюре страдал зависимостью от бензодиазепинов еще тогда, когда поступил в Сэтерскую больницу в апреле 1991 года, и со временем препаратов становилось больше, а дозы увеличивались. По словам Стюре, это являлось результатом того, что происходило на психотерапевтических сеансах.

— Чем больше я рассказывал, тем больше бензо мне назначали. А чем больше я их глотал, тем больше мог рассказать. В конце концов я получил практически неограниченный доступ к лекарствам — к наркотикам.

Стюре утверждает, что постоянно пребывал под воздействием препаратов все те годы, пока шло расследование убийств.

— Ни одной минуты я не находился в трезвом состоянии. Ни единой минуты!

К бензодиазепинам очень быстро формируется зависимость, и вскоре Стюре уже не мог жить без лекарств. Он «актуализировал вытесненные воспоминания» во время психотерапевтических сеансов, признавался то в одном, то в другом убийстве, участвовал в одном расследовании за другим. В обмен на это он получал положительное внимание со стороны психотерапевтов, врачей, журналистов, полицейских и прокуроров. И неограниченный доступ к наркотикам.

Я задумался по поводу тех, кто окружал Квика в те годы, пока шли следствия, — адвокат, прокурор, полицейские.

— Осознавали ли они, что ты был «под кайфом»? — спросил я.

— Наверняка! Во-первых, они знали, что я принимал ксанор и все такое, но самое главное — мое поведение явно показывало, что я находился в состоянии наркотического опьянения. Как можно было этого не заметить? Это просто невозможно!

В том, что последнее утверждение — чистейшая правда, я лично имел случай убедиться при просмотре сделанных в Норвегии записей. Невозможно было не заметить: Бергваль настолько одурманен, что временами не в состоянии говорить и передвигаться. А прием препаратов происходил совершенно открыто.

— Употребление лекарств когда-либо обсуждалось между тобой и твоим адвокатом?

— Нет! Никогда.

— Никто не ставил под сомнение использование этих средств?

— Никогда в жизни. Я даже не слышал, чтобы кто-нибудь задал хоть малейший вопрос по этому поводу.

По словам Стюре, врачи, психотерапевты и санитары совместными усилиями обеспечивали ему постоянный свободный доступ к наркотическим препаратам.

— Да, сегодня это кажется непостижимым, но тогда я был благодарен им за то, что никто не задавался этим вопросом. Это означало, что я мог продолжать употреблять наркотики.

Стюре утверждал, что постоянно находился в состоянии наркотического опьянения в течение десяти лет. За это время он помог осудить самого себя за восемь убийств, которых не совершал.

Затем все внезапно прервалось.

— Однажды, должно быть, в середине две тысячи первого года, поступило указание нового главврача Сэтерской больницы Йорана Чельберга. Все препараты отменить. Никаких бензодиазепинов. Меня охватила полнейшая паника при мысли об абстиненции и побочных эффектах.

Я подумал о словах, произнесенных бывшим главврачом Йораном Чельбергом в беседе со мной несколькими месяцами раньше, — что он не желает «участвовать в сокрытии правового скандала». Кажется, я начинал догадываться, что думал Чельберг по поводу Квика, убийств и приема лекарств.

Стюре считал, что его признания в убийствах и свободная выдача препаратов — своего рода молчаливый уговор между ним и Сэтерской больницей, но теперь договор внезапно оказался разорван. Стюре отреагировал бурно — гневом, озлобленностью и страхом.

— Как я смогу жить без лекарств? Как я смогу существовать — чисто физически?

На этом этапе Стюре сидел на таких огромных дозах бензодиазепинов, что количество препаратов пришлось постепенно снижать в течение восьми месяцев.

— Это было трудное время. Я практически не выходил из своей комнаты. Единственное, на что у меня хватало сил, — это слушать радио «Р1».