Читаем Ван Гог. Письма полностью

смешанных с белилами для удобства художников, которые пишут в так называемой изысканной

светлой цветовой гамме.

Знаешь, я нахожу, что техника, колорит, моделировка «Рыбака из Зандворта» очень

напоминают Делакруа. Они великолепны. Современные холодные, плоские, серые тона мало

чего стоят в смысле техники – они всегда остаются краской, тогда как, смотря Израэльса, о

краске забываешь. Разумеется, я говорю не о Япе Марисе, Виллеме Марисе, Мауве, Нейхейсе,

которые, равно как и Бломмерс, работают в хорошей манере и каждый в своей собственной

цветовой гамме. Однако я не думаю, Тео, что школа этих мастеров и последователи их стоят

многого.

Был я также в музее Фодор. *

«Пастух» Декана действительно шедевр. Помнишь ли ты Межссонье – набросок «У

смертного ложа»? А Диаза?

Затем там есть Босбоом, Валдорп, Нейен, Рохюссен, оригинальные художники эпохи,

кончившейся лет сорок тому назад. Я всегда охотно смотрю их.

Рохюссен, как и Гаварни, отличается задором.

Натюрморты, которые я посылаю тебе, – это этюды для изучения цвета.

Хочу заниматься ими и впредь: думаю, что это небесполезно. Со временем они

потускнеют, но, скажем, через год будут выглядеть лучше, чем сейчас, так как по высыхании их

можно будет покрыть лаком. Полагаю, что если ты у себя в комнате прикрепишь кнопками к

стене большое количество моих этюдов – старые вперемешку с новыми, ты увидишь связь,

существующую между ними. Их различные краски хорошо гармонируют друг с другом. Кстати,

о черном: чем больше я вижу картин, написанных в холодной, по-детски беспомощной

цветовой гамме, тем больше я радуюсь, что мои этюды находят слишком черными.

Посмотри, какими красками написан «Рыбак из Зандворта». Он написан красным,

синим, желтым, черным, грязно-белым, коричневым (все хорошо смешано и перепутано), не так

ли? Когда Израэльс говорит, что не нужно писать черно, он наверняка имеет в виду не то, что

обычно делается черным цветом, а просто хочет сказать, что тени тоже должны иметь цвет, а

это не исключает ни одной цветовой гаммы, какой бы она ни была темной, и уж подавно гаммы,

состоящей из черных, коричневых и глубоких синих тонов.

Но что толку рассуждать о беспомощной мазне? Не гораздо ли лучше думать о

Рембрандте, Франсе Хальсе, Израэльсе?

Письмо получается очень длинным. Но хотя ты, пожалуй, не поверишь тому, что я

говорю о красках, и сочтешь меня пессимистом или чем-нибудь еще похуже, когда я

утверждаю, что серый цвет, который считается сейчас изысканным, – весьма уродлив, или не

одобряю гладкую выписанность лиц, рук и глаз, поскольку все великие мастера работали

совершенно иначе, не исключено все-таки, что, сам занимаясь изучением искусства, – я рад,

что ты вновь углубился в эти штудии, – ты мало-помалу изменишь свои взгляды…

Две дощечки, которые я написал в Амстердаме, были сделаны в большой спешке: одна

написана прямо в зале ожидания на вокзале, куда я пришел слишком рано, а другая утром, до

ухода в музей, куда я отправился к десяти часам.

Тем не менее посылаю их тебе. Рассматривай их как изразцы, на которых несколькими

мазками что-то набросано.

Что же касается конца месяца, мой мальчик, то я буквально сижу на мели и не знаю, что

делать. Не можешь ли ты прислать мне еще 20 фр. или хоть сколько-нибудь?

В будущем месяце мне опять придется рассчитываться за краски, а 1 ноября надо будет

платить 25 гульденов за жилье.

Я говорил еще кое с кем насчет моих работ и теперь, куда бы я ни ехал, буду брать с

собой несколько вещей. Сейчас царит общее затишье, что позволяет без особых затруднений

найти возможность выставиться.

Главное – побольше писать: это необходимо, если мы хотим добиться успеха; именно

потому что сейчас затишье, надо много работать.

427

Два наброска Амстердама, к сожалению, немного повреждены. Они отсырели в дороге, а

потом, когда они сохли, дощечки покоробило, на них налипла пыль и т. д. Посылаю их все же

для того, чтобы показать тебе, что, пытаясь за какой-нибудь час торопливо передать полученное

впечатление, я делаю это с не меньшим чувством, чем тот, кто анализирует свои впечатления и,

следовательно, дает себе отчет в том, что делает. Последнее – это, конечно, не то, что просто

чувствовать, иначе говоря, получать впечатления: между впечатлением и его анализом, то есть

умением разобрать его на составные части и снова сложить, вероятно, существует большая

разница. И все-таки написать что-нибудь с ходу очень приятно.

Когда я снова смотрел старые голландские картины, меня особенно поразило то, что

большинство их было написано быстро, что такие великие мастера, как Франс Хальс,

Рембрандт, Рейсдаль и многие другие, по возможности делали все с первого раза и старались

поменьше возвращаться к готовой вещи для поправок.

И заметь вот еще что: если вещь была хороша, они так ее и оставляли. Я особенно

восхищаюсь руками у Рембрандта и у Хальса, руками, которые живут, хотя они и не закончены

в том смысле, в каком это требуется в наши дни. Пример – некоторые руки в «Синдиках» и

«Еврейской невесте», а также у Франса Хальса.

Головы, глаза, носы, рты тоже сделаны с первого мазка, без каких-либо поправок. Унгер