Читаем Вампиры пустыни полностью

Той ночью Смиту приснился странный сон. Он будто бы проснулся, и комната была наполнена тьмой, лунным светом и движущимися тенями, ибо ближайший спутник Марса несся по небу и во тьме на планете под ним беспокойно шевелилась жизнь. И нечто… что-то безымянное и непредставимое… обвилось вокруг его шеи… что-то похожее на мягкую змею, влажное и теплое. Оно лежало на его горле расслабленно и легко… и двигалось тихо, очень осторожно, с мягким, ласкающим нажимом, и каждый нерв, каждая жилка Смита трепетали от восторга — опасного восторга, что был острее физического наслаждения, глубже духовной радости. Эта мягкая теплота обволакивала его чудовищной близостью, лаская самые корни его души. Экстаз нахлынул и оставил его обессиленным, и все же он понял — вспышка озарения пришла из того же невероятного сна — что не должен предаваться ему душой… И с этим знанием в него вторгся ужас, превращая наслаждение в отвратительный, мерзкий, жуткий и все же бесконечно сладостный восторг. Он силился поднять руки и оторвать от горла чудовище из сна — пытался, но не слишком усердствовал: хотя душу его сотрясало отвращение, тело испытывало такое блаженство, что руки отказывались повиноваться. Он снова попытался поднять руки и с ледяной дрожью почувствовал, что не может пошевелиться… его тело лежало под одеялами, как камень, как живая, но недвижная мраморная статуя, напрягшись и содрогаясь до основания в омерзительном восторге.

Отвращение нарастало, он боролся с оцепенением сна в титанической битве духа со слабеющим телом, пока в кружащейся тьме не проступили светлые полосы; наконец они сгустились вокруг и окутали его, и он снова впал в забытье, что предшествовало пробуждению.

Наутро его разбудили яркие солнечные лучи, пронизывающие разреженный и чистый воздух Марса. Смит лежал, припоминая. Сон казался ярче и жизненней яви, но подробностей Смит не запомнил — только то, что ночной кошмар был приятней и ужасней всего им изведанного. Некоторое время он продолжал лежать, задумавшись; потом его отвлек тихий шорох в углу, он сел на кровати и увидел девушку. Свернувшись, как кошка, она лежала на своих одеялах и смотрела на него круглыми серьезными глазами. Он оглядел ее не без жалости.

— Доброе утро, — сказал он. — Мне приснился какой-то дьявольский сон… Ну что, проголодалась?

Она молча покачала головой, и он мог бы поклясться, что ее глаза украдкой заискрились странным весельем.

Смит потянулся, зевнул и прогнал сон из памяти.

— Что мне с тобой делать? — спросил он, вспомнив о более насущных делах. — Через день или два я уеду. С собой я тебя взять не могу, сама понимаешь. Кстати, откуда ты родом?

— Не хочешь говорить? Ладно, твое дело. Можешь оставаться здесь, пока я не сдам комнату. Тогда тебе придется самой о себе заботиться.

Он спустил ноги на пол и потянулся к одежде.

Через десять минут, сунув лучевой пистолет в кобуру у бедра, Смит повернулся к девушке.

— В коробке на столе пищевые концентраты. Тебе хватит до моего возвращения. И лучше опять запри дверь, когда я уйду.

Неподвижный взгляд ее широко раскрытых глаз был единственным ответом. Смит не был уверен, поняла ли она — но замолк щелкнул, как и раньше, когда он вышел. Смит с легкой ухмылкой заторопился вниз по лестнице.

Воспоминание о необычайном сне мало-помалу покидало его, как обычно бывает, и на улице сложности предстоящей задачи вытеснили мысли о девушке, о сне и всем прочем, случившемся накануне.

Хитроумный план, который привел Смита на Марс, требовал полной концентрации внимания. Он выбросил из головы все остальное и занялся делом, и любое его действие с того момента, как он вышел на улицу, и до возвращения домой вечером имело свою причину. Но если бы кто-нибудь решил проследить за Смитом в течение дня, ему показалось бы, что тот бесцельно шатался по Лаккдаролу.

Часа два Смит ошивался у космопорта, наблюдая сонными бесцветными глазами за садящимися и вылетающими кораблями, пассажирами, ракетами в доках и потоком грузов — особенно грузов. Он еще раз обошел городские бары и отведал немало разнообразных напитков; при этом он лениво заговаривал с представителями всех рас и миров, чаще всего обращаясь к ним на их родных наречиях, ибо славился среди современников доскональным знанием языков. Он услышал последний анекдот об императоре Венеры, последние новости с театра китайско-арийской войны и последнюю песенку Розы Робертсон, «Розы Джорджии», как называло ее восхищенное мужское население всех цивилизованных планет. В общем, день он провел с пользой для своих дел, которые нас сейчас не касаются, и лишь поздно вечером, возвращаясь домой, отчетливо вспомнил о смуглой девушке, хотя мысль о ней, бесформенная и неясная, весь день таилась в глубине его сознания.