— Видишь ли, — объяснил Николай Иванович, — годы летят, и прошлое уходит, а в народе между тем говорится: «Никто не забыт и ничто не забыто». Вскоре после войны я видел в музее картину, на которой изо бражен «Живучий», таранящий немецкую подводную лодку. А потом как‑то пришел в музей — нет карти ны! И экскурсовод ни слова не сказал о наших эсмин цах...

С горечью говорил это ветеран–североморец. И я задумался. Вспомнил себя молодым лейтенантом, по тревогам стремительно взбегавшим на мостик, где было мое место — управляющего огнем зенитной артиллерии. Перед глазами встало то далекое прошлое, когда служил я на эсминце североморской эскадры.

— А почему бы не написать тебе о «Живучем»? — спросил Николай Иванович. — Ты у нас в запасе, вре мя свободное, должно быть, есть. Да и на мостике ты все время по тревогам торчал, вел журнал боевых дей ствий. Тебе, значит, и карты в руки.

Разбередил он меня этим разговором. На следующий день отправился я в Центральный Военно–морской музей. И выяснил, что картина «Эскадренный миноносец таранит немецко–фашистскую лодку» (написал ее художник Г. В. Горшков еще в 1945 году) некоторое время экспонировалась, но вскоре была снята.

Ну, да что там, у музеев свои законы, хотя обидно, конечно: ведь картина воспроизводит довольно редкий эпизод Великой Отечественной войны — момент тарана подводной лодки «U-387» эсминцем «Живучий».

Не знаю почему, но об эсминцах типа «Жаркий» («Живучий» относился к этому типу) в нашей литературе пишут и мало и к тому же неточно. Может быть, потому, что уж больно необычной была история их появления в нашем Северном флоте.

Комплектовали команды, которым предстояло принимать эсминцы и воевать на них, кадровыми офицерами, служившими прежде на кораблях этого класса. Да и старшин и рядовых краснофлотцев отбирали тоже из экипажей отечественных эсминцев. Многие из моряков, кроме того, прошли суровую школу войны. Так, экипажи «Дерзкого» и «Деятельного» составили из североморцев, «Жгучего» и «Жаркого» — из балтийцев, «Доблестного» и «Достойного» — из черноморцев. Только тихоокеанцы, из которых сформировали экипажи «Живучего», «Жесткого», еще не имели боевого опыта.

И вот 24 апреля 1944 года Народный комиссар Военно–Морского Флота Н. Г. Кузнецов провел смотр команд, отправлявшихся через океан на приемку кораблей, и остался доволен. Из его короткой напутственной речи мне особенно запомнились слова о необходимости блюсти за границей честь и достоинство советских моряков, граждан великой страны.

— Помните, — говорил нарком, — корабли, которые вы будете принимать в Англии, — не подарок союзников. Право на них завоевано кровью советских людей в борьбе с немецко–фашистскими захватчиками.

На правах пассажиров

Утром 28 апреля 1944 года на «Джоне Ленноне» и других американских транспортах, стоявших на рейде в Кольском заливе, прозвучали колокола громкого боя. Снимались с якоря.

Еще накануне рейдовые буксиры доставили наших моряков на транспорты. Тогда же в залив вошла и архангельская группа судов с экипажами линкора и подводных лодок.

Личный состав размещали на судах с учетом возможных боевых потерь. Так на один транспорт приходилась четверть боевой смены линкора и боевая смена подводной лодки, а также один–два офицера штаба и политотдела отряда. Экипажи эсминцев не дробили: каждый занимал один из транспортов. Командование отрядом размещалось на английском конвойном авианосце «Фенсер».

Международным морским правом установлено: корабль или шлюпка являются частью территории государства, флаг которого на них поднят. И вот уже сутки экипаж «Живучего» находится на американской территории — на «Джоне Ленноне».

Приняли хозяева нас сдержанно. Помощник капитана Мор, сухопарый американец средних лет с маленькими черными усиками, весьма лаконично передал через переводчика распоряжения капитана. Они касались, в основном, свободы нашего передвижения по судну на всем пути следования в Англию. В частности, рядовому составу запрещалось находиться на верхней палубе. Краснофлотцев и старшин поселили в кормовом трюме, оборудованном деревянными нарами и камельками для обогрева. В соседнем трюме находились столовая и запасы продовольствия. Для приготовления пищи приспособлены были армейские походные кухни. Вход в трюм — через люк с верхней палубы. Ощущение такое, будто находишься в консервной банке — ни окон, ни дверей. Волны бьются где‑то над головой: трюм ниже ватерлинии на два метра.

Офицерам отвели несколько кают, в которых обычно размещались кадеты[4]. Нам с Николаем Ивановичем Никольским досталась двухместная каюта.

Пароходы типа «Либерти», на которых нас отправили в Англию, американцы начали строить в сентябре 1941 года. Водоизмещение их — 10,5 тысячи тонн, скорость 11 узлов[5]. Однако прочность и живучесть «Либерти» оказались не на высоте: корпуса разламывались на крутой волне. Очевидно, этим и объяснялось обилие на них спасательных средств — вельботов, плотиков, надувных жилетов.