Царь истово перекрестился, Витте последовал его примеру. Казалось, но молодой император стал потихоньку успокаиваться, и потому сменил гнев на милость. Вот только взгляд императора сановнику не понравился — чуть прищуренный, словно заново его оценивающий. Даже на секунду появилась мысль, что государь узнал о нем что-то нехорошее, запретное, недаром последнее время стал все чаще выражать свое неудовольствие, попрекая тем, что сейчас он выделяет те ассигнования, которые был должен выдать годом раньше. На секунду даже стало страшно, как-то липко на душе — а что если царя уведомили о том, почему он этого не делал раньше…

При отставлении Дальнего и после поражения под Вафангоу и Ташичао русские войска оставили японцам много трофеев, среди которых имелось полсотни пушек. И японцы охотно воспользовались таким «подарком», ведь снаряды тоже бросили, поспешно отступая по приказам генерала Куропаткина…

<p>Глава 42</p>

— Василий Федорович, я вот что вам скажу как моряк — с береговых батарей Порт-Артура можно снять все мортиры — и одиннадцатидюймовые, и девятидюймовые, они абсолютно бесполезны при стрельбе по кораблям. А с ними и шестидюймовые пушки что в 190 пудов, что в 120 пудов — держать их для стрельбы по кораблям бессмысленно. Как и все мелкокалиберные пушки, за исключением десятка 75 мм Кане, что перекрывают вход в гавань, и установлены у «Тигрового Хвоста». Они все просто бесполезны против флота, как абсолютно непригодны в стрельбе по береговым целям 152 мм и 120 мм пушки Кане. У последних орудий снаряды только бронебойные, а ими стрелять по пехоте бессмысленно, то по разряду «из пушки по воробьям» палить. Единственные батареи, что могут эскадре пригодиться — это девятидюймовые пушки, но их всего дюжина. Оставить одну трех орудийную батарею под Порт-Артуром, там от нее польза только в прикрытии бухты Белого Волка. И все — другие девять орудий там бесполезны, потому что главный расчет обороны исключительно на десятидюймовых пушках Электрического Утеса, они по-настоящему опасны для броненосцев. И десять 152 мм орудий Кане оставить — пять батарей по два ствола, остальные нужны здесь. В Дальнем нам теперь нужно держать эскадру броненосцев постоянно, хотя риск определенный имеется — рейд ведь открытый, и набег вражеских миноносцев неизбежен. Зато отсюда выход в море не зависит от приливов и отливов, зато вражеский флот в любой момент появиться может. И оставлять Дальний никак нельзя — теперь это «ключ» к войне, и пока он у нас в руках, японцы победить не смогут. Ни в каком случае нас уже не одолеют, главное только удержаться здесь на позициях. Нам нужно простоять две недели, Василий Федорович, и ситуация изменится к лучшему.

— Почему вы так решили, Николай Александрович? Почему именно две недели армия Ноги будет для нас опасна, а позже нет?

Генерал с удивлением посмотрел на Матусевича, а тот ему привел сделанные наскоро в штабе Вирена расчеты.

— У нашей дивизии на марше недельный запас всего необходимого, в осадной армии японцев меньше будет, у них совсем мало повозок, но есть железная дорога. До Дальнего двадцать миль от передовых позиций, вначале они вагоны вручную толкали, а сейчас паровозы привезли и тягают уже эшелонами. Американские, кстати, паровозы как-то раздобыли быстро, что весьма подозрительно. Вагоны везут туда-сюда, обратно — приблизительные расчеты показывают, что запасов складировано примерно на неделю, в лучшем для японцев случае, и в худшем для нас, соответственно. А больше и не нужно — из Дальнего возят добрую половину грузов в Маньчжурию, в Талиенвани на станции все вагонами занято, и пароходы под разгрузкой стоят. Так что нет у генерала Ноги нужды хранить все под открытым небом, раз в его оперативном тылу в двухчасовом пути большой порт со складами, откуда бесперебойно до сегодняшнего дня поступало все необходимое. Так что на неделю запасов самое большее, а там голодные еще недельку продержаться, грабя китайцев, и живя на гаоляне. Да и лошадей сожрут, а их немного — обозов ведь нет. И все — только город у нас отбивать, иначе голодная смерть всех ждет. Так что две недели, максимум три, атаковать будут решительно, не жалея солдат, причем на перешейке будут особенно жестокие бои.

— Пожалуй, вы правы, Николай Александрович, значит три недели, потом полегче нам станет…